— Лия, ты опять поставила посуду не туда, куда я просила?!
Голос Валентины Сергеевны прозвучал не как вопрос, а как обвинительный приговор, вынесенный без права на апелляцию. Она стояла на пороге кухни, облаченная в халат цвета старого вина, с видом человека, который уверен: пространство вокруг него принадлежит ему по праву рождения, по праву старшинства и по праву той невидимой энергии, которую некоторые женщины умеют излучать так, что воздух становится густым, как кисель.
Лия не подняла глаз от чашки. Кофе давно остыл, на поверхности образовалась неприятная маслянистая пленка, похожая на те отношения, которые пытались сохранить искусственно, подливая кипятка, но вкус все равно становился плоским и горьким.
— Я её мыла, — ответила Лия. Голос вышел ровным, слишком ровным, будто она тренировала эту интонацию перед зеркалом, пока все спали. — Помыла, вытерла и убрала. В шкаф. Где обычно хранится чистая посуда.
— В тот шкаф, где у меня кастрюли! — Валентина Сергеевна сделала шаг вперед, и паркет под её тапками скрипнул, словно предупреждая об опасности. — Я же сто раз говорила: мелочь — в верхний ящик, тарелки — в сушилку, а кастрюли — это святое. Там у меня запас круп, там у меня порядок. А ты своими влажными руками лезешь в мой уклад.
— В ваш уклад? — Лия наконец подняла голову. В глазах не было слез, только усталость, накопленная за месяцы, как снег за зиму. — Валентина Сергеевна, давайте уточним. Это наш с Данилом дом. Квартира оформлена на него. Я здесь жена. Вы здесь гость.
— Гость? — Свекровь рассмеялась, и смех был сухим, как осенняя листва под ногами. — Какой же я гость, если я живу здесь три месяца? Если я кормлю этого лоботряса, твоего мужа, если я слежу, чтобы у внука была глаженая рубашка? Гости приходят на чай и уходят. А я здесь хозяйка. Временно, конечно. Пока ремонт не закончат. Но временное, детка моя, часто становится постоянным. Особенно если постоянные жители не ценят того, что имеют.
Лия отставила чашку. Звук фарфора о столешницу прозвучал четко, как точка в предложении.
— Ремонт у вас длится уже четвертый месяц. Сначала не было плитки, потом мастера заболели, потом деньги исчезли. Мне кажется, этот ремонт стал образом жизни. Удобным образом жизни, где можно не платить за квартиру, можно командовать на чужой кухне и можно чувствовать себя королевой в ссылке.
— Ты грубишь, — прошипела Валентина Сергеевна, и её лицо покрылось пятнами, как карта неизвестной местности. — Ты забываешься. Данил терпит твои выходки, потому что он мужчина, потому что он благородный. А я терпеть не обязана. Я мать.
— Мать, — повторила Лия, и в этом слове было столько иронии, что его хватило бы на целый театральный сезон. — Мать защищает своего сына. А вы его душите. Вместе с ним.
Из коридора донесся шаркающий звук. Появилась Вероника, сестра Данила. На ней были тренировочные штаны с вытянутыми коленками и футболка с надписью, которая когда-то была смешной, а теперь выглядела как насмешка над реальностью. Волосы были собраны в небрежный пучок, из которого торчали пряди, словно антенны, ловящие сигналы бедствия.
— Опять концерт? — пробормотала Вероника, зевая так широко, что казалось, сейчас проглотит всю кухню целиком. — Я же просила тишины. У меня сегодня важный эфир. Коллаборация с одним брендом косметики. Нужно выспаться, чтобы лицо было свежим, а не как у тебя, Лия, после бессонной ночи.
— У меня бессонная ночь потому, что я работала, — спокойно ответила Лия. — А не потому, что сидела в телефоне до четырех утра, споря с подписчиками о том, чья помада лучше держится на губах, которые никогда не улыбались по-настоящему.
— Ой, началась, — Вероника махнула рукой, направляясь к холодильнику. — Ты просто завидуешь. У тебя нет аудитории. У тебя нет влияния. Ты просто жена бухгалтера, которая считает, что её мнение важно потому, что она моет полы.
— Я не считаю полы, я живу на них, — парировала Лия. — И мне важно, чтобы под ногами было чисто. В прямом и переносном смысле.
Валентина Сергеевна вмешалась снова, чувствуя, что союзница занимает правильную позицию.
— Вот видишь? Даже сестра говорит. Ты здесь лишняя. Ты привнесла разлад. Раньше мы жили спокойно. Данил, я, Вероника иногда заходила. А теперь ты ходишь как тень, вздыхаешь, хлопаешь дверьми. Атмосфера испорчена.
— Атмосфера испорчена не мной, — Лия встала. Ноги затекли, хотелось сбросить тяжелые домашние тапочки и пройтись босиком по холодному полу, чтобы почувствовать реальность. — Атмосфера испорчена тем, что вы забыли, где заканчивается ваша жизнь и начинается чужая. Вы считаете, что любовь к сыну дает право жить в его спальне, пока он на работе. Вы считаете, что забота о внуке дает право учить его ненавидеть мачеху.
— Какую еще мачеху? — Вероника выудила из холодильника кусок сыра и начала отламывать его ногтями. — Ты ему никто. Он сам сказал.
Лия замерла. Воздух в кухне стал разреженным, будто кто-то выкачал кислород насосом.
— Кто сказал? — спросила она тихо.
— Савва, — пожала плечами Вероника, отправляя кусок сыра в рот. — Вчера. За ужином. Ты ему суп налила, а он сказал: «Ты мне не мать, чтобы командовать». И мы согласились. Зачем притворяться? Ты же не родная.
— Он пятнадцатилетний мальчик, — сказала Лия, и голос её дрогнул, но не от слабости, а от накопившегося гнева. — Он ребенок. Его программируют. Ему говорят, что я враг, чтобы ему было легче жить в этом доме, где все против всех. Вы используете его как щит. Как аргумент. «Мы семья, а ты чужая». Это дешевый прием.
— Это правда жизни, — отрезала Валентина Сергеевна. — Кровь важнее бумаги. Штамп в паспорте ничего не значит, если душа не лежит. А к тебе душа не лежит. Ты холодная. Ты расчетливая.
— Я расчетливая? — Лия рассмеялась, и смех вышел нервным, ломким. — Я работаю на двух работах, чтобы оплачивать коммунальные услуги, пока вы тут обсуждаете, какой цвет халата лучше подчеркивает статус хозяйки. Я покупаю продукты, пока вы ведете стримы о том, как сложно быть женщиной в декрете, хотя вашему декрету уже десять лет. Кто здесь расчетливый?
— Ты забываешься, — повторила свекровь, но в голосе её появилась трещина. — Данил придет, мы ему все расскажем. Он выберет сторону крови.
— Данил не выберет сторону, — сказала Лия, и в этот момент ей стало жалко мужа больше, чем себя. — Данил выберет тишину. Он выберет вариант, где меньше крика. И сейчас этот вариант — вы. Потому что вы кричите громче. А я просто ухожу.
— Куда ты уйдешь? — Вероника фыркнула, опираясь бедром о стол. — На улицу? У тебя же нет денег. Ты же всё в дом несла.
— Деньги найдутся, — Лия прошла мимо них, задевая плечом косяк двери. — А вот нервы — закончились. Лимит исчерпан.
Она вышла в коридор. Там пахло пылью и старым линолеумом. Запах дома, который перестал быть домом. В прихожей стояли ботинки Данила, аккуратно поставленные носками к стене. Рядом — кроссовки Саввы, грязные, с развязанными шнурками. И тапки Валентины Сергеевны, мягкие, уютные, захватившие территорию у самого зеркала.
Лия посмотрела на свое отражение. Лицо бледное, под глазами тени. Но взгляд… взгляд был другим. Не загнанным. Не просящим.
— Ты куда собралась? — раздался голос за спиной.
Это был Савва. Он стоял в дверях своей комнаты, опираясь на косяк. В руке — телефон, в наушниках — музыка, которую Лия слышала даже без них, такой громкий был бас.
— По делам, — ответила она.
— Мама говорит, ты скандал устроила, — сказал он. Голос ломался, переходя с детского на взрослый, и этот переход звучал фальшиво. — Говорит, ты бабушку обидела.
— Твоя бабушка — взрослая женщина, Савва. Она сама может за себя постоять. Ей не нужна защита от пятнадцатилетнего мальчика.
— Она не жаловалась. Она констатировала факт, — он снял один наушник. — Ты здесь лишняя. Все так говорят.
— Кто все? — Лия сделала шаг к нему. — Твоя бабушка? Твоя тетя? А ты сам что думаешь? Ты хоть раз спросил себя: почему мне здесь плохо? Почему я хочу сбежать из комнаты, как только вы входите?
— Мне нормально, — он отвел взгляд. — Меня все устраивает.
— Тебя устраивает, когда тобой манипулируют? — Лия почувствовала, как внутри закипает что-то горячее, опасное. — Тебя учат быть предателем. Ты думаешь, это сила? Сила — это когда ты можешь сказать «нет» даже тем, кого любишь, если они неправы. А ты говоришь «да», чтобы получить лишнюю сотку на телефон или чтобы не ругали.
— Ты не понимаешь, — он нахмурился. — Ты чужая. Ты не имеешь права меня воспитывать.
— Я не воспитываю. Я пытаюсь объяснить, — Лия вздохнула. — Но ты прав. Я чужая. В доме, где я живу четыре года. Где я знаю, какая у кого аллергия, кто любит чай без сахара, у кого болит спина от старого матраса. Я чужая. Потому что семья — это не те, кто живет под одной крышей. Это те, кто бережет тебя. А здесь меня не берегут. Здесь меня используют.
— Ты драматизируешь, — бросил он, но в голосе уже не было уверенности.
— Может быть, — Лия взяла свою сумку с вешалки. — Но драма требует зрителей. А я ухожу со сцены.
Дверь хлопнула. Звук был громким, окончательным. Лия вышла в подъезд. Там пахло кошачьей мочой и жареной картошкой из квартиры на втором этаже. Она спустилась по лестнице, не глядя на ступени. Ноги сами знали дорогу.
На улице было серо. Небо висело низко, давило на крыши панельных домов. Снег, который шел всю ночь, превратился в серую кашу, в которой тонули шины проезжающих машин. Лия вдохнула воздух. Он пахло выхлопными газами, мокрой штукатуркой и свободой.
Телефон завибрировал в кармане. Сообщение от Данила: «Ты где? Вернись, поговорим».
Она не ответила. Нажала кнопку блокировки экрана.
— Ну и хорошо, — прошептала она. — Меньше слов — меньше лжи.
Она села в автобус. Ехала долго, смотрела в окно. Мимо проплывали знакомые улицы, магазины, лица людей. Все были заняты своими делами. Никто не знал, что у этой женщины в сером пальто только что рухнула жизнь. Или наоборот — только что началась.
Автобус остановился у торгового центра. Лия вышла. Зашла внутрь, где было тепло и пахло кофе и новой одеждой. Купила плед. Дешевый, синтетический, но мягкий. Купила термос. Наполнила его кипятком в автомате. Потом купила сигареты. Она бросила курить три года назад, когда они с Данилом решили, что пора думать о ребенке. Потом планы изменились. Появился Савва. Появились проблемы. Появилась эта квартира-коммуналка в современном исполнении.
Она села на скамейку у входа. Прижала термос к груди.
— Куда теперь? — спросила она себя.
В голову пришла мысль, неприятная, липкая. Что они этого и ждали. Что они провоцировали её на уход, чтобы потом сказать Данилу: «Видишь? Она нас бросила. Она нестабильная. Она не семья».
— Нет, — сказала Лия вслух. Прохожая женщина оглянулась. — Нет. Я не бегу. Я эвакуируюсь.
Она достала телефон. Нашла контакт «Аня». Одногруппница. Виделись раз в год, пили кофе, обсуждали работу. Но Аня была человеком надежным. Таким, у которого в доме всегда есть запасной ключ и чистое полотенце.
— Алло? — голос Ани был бодрым, деловым.
— Ань, это Лия. У меня… ситуация.
— Какая ситуация? Ты голосом изменилась. Что-то случилось?
— Я ушла. От них. Мне нужно перекантоваться пару дней.
— Где ты? — спросила Аня без лишних вопросов. Без «а что случилось», без «а почему». Просто «где ты».
— У ТЦ на Ленинском.
— Сиди. Я через двадцать минут буду. Только не вздумай курить, я тебя знаю.
Лия усмехнулась. Убрала пачку обратно в сумку.
Аня приехала на старой машине, которая кашляла при каждом переключении передачи. Открыла дверь, кивнула на пассажирское сиденье.
— Загружайся. Дома расскажешь.
Квартира у Ани была маленькой, но удивительно просторной. Вещей было мало, но каждая была на своем месте. На подоконнике стояли фиалки. В углу спал кот, свернувшись в кольцо.
— Чай будешь? — спросила Аня, снимая куртку. — Или сразу вино?
— Чай, — сказала Лия. — Вино потом. Когда пойму, что это не сон.
Они сели на кухне. Аня налила чай в большие кружки с отбитыми ручками.
— Ну, выкладывай, — сказала она, садясь напротив. — Я вижу, что ты не просто так пришла. У тебя глаза человека, который сжег мосты.
— Я сожгла не мосты, — Лия обхватила кружку ладонями. — Я сожгла иллюзии. Я думала, что терпение — это добродетель. Что если я буду хорошей, они меня примут. Что если я буду молчать, будет мир.
— Классическая ошибка, — кивнула Аня. — Мужчины думают, что женщин можно купить цветами. Женщины думают, что свекровей можно умилостивить пирогами.
— Нельзя было упоминать это слово, — Лия слабо улыбнулась. — Но да. Я пекла. Я готовила. Я стирала. А они смотрели на меня как на обслуживающий персонал, который почему-то спит в постели их сына.
— А Данил? — спросила Аня. — Он-то где был все это время?
— Данил был в танке, — ответила Лия. — В бронированном танке под названием «Моя мама лучше всех». Он видел конфликт, но считал, что если не вмешиваться, оно само рассосется. Не рассосалось. Нагноилось.
— И что теперь? Развод?
— Думаю, да. — Лия посмотрела на окно. За стеклом начинало темнеть. — Я не могу жить в доме, где меня считают временным неудобством. Я не хочу быть гостем в собственной жизни.
— Ты права, — Аня протянула руку и накрыла ладонь Лии. — Знаешь, я всегда удивлялась, как ты там выживаешь. Ты же изменилась. Стала тише. Как будто тебя выключили из розетки.
— Меня выключили, — согласилась Лия. — Но сейчас я включаюсь обратно.
Телефон снова завибрировал. На экране высветилось имя «Данил». Лия перевернула телефон экраном вниз.
— Не будешь отвечать?
— Нет. Мне нужно время. Чтобы понять, кто я без них. Без их оценок. Без их взглядов.
— Понимаю, — Аня встала. — Располагайся. В комнате кровать свободная. Постельное чистое. В холодильнике есть еда. Ванная справа. Чувствуй себя как дома. В прямом смысле.
Лия кивнула. Легла на кровать. Потолок был белым, ровным. Никаких трещин. Никаких пятен от протечек. Она закрыла глаза.
В тишине вдруг проявились звуки. Шум холодильника. Тиканье часов. Дыхание кота в коридоре. Никаких голосов. Никаких претензий.
«Я свободна», — подумала она. И от этой мысли стало страшно. Свобода — это ответственность. Теперь никто не виноват, если ей плохо. Только она сама.
Утром она проснулась рано. Аня уже ушла на работу. На столе лежала записка: «Ключ под ковриком. Ешь что хочешь. Я вечером».
Лия выпила кофе. Приняла душ. Вода была горячей, напор сильным. Она стояла под душем и плакала. Тихо, без всхлипываний. Слезы смешивались с водой и утекали в слив. Она оплакивала не мужа. Она оплакивала те четыре года, которые можно было потратить на что-то другое. На путешествия. На учебу. На себя.
Потом она вытерлась, оделась и поехала в квартиру. За вещами.
Подъезд встретил её тем же запахом. Она поднялась на этаж. Дверь была закрыта. Она достала ключ. Замок щелкнул.
В квартире было тихо. Слишком тихо. Будто вымерло все живое. Она прошла в спальню. Открыла шкаф. Вещей было немного. Она сложила их в чемодан. Одежда, книги, ноутбук, документы.
Когда она застегивала молнию, дверь открылась. На пороге стояла Валентина Сергеевна. В том же халате. Но теперь он казался не королевской мантией, а просто старой тряпкой.
— А. Ну ты, значит, решила, — сказала свекровь. Голос был уставшим. — Забрала вещи. Сбежала.
— Я не сбегаю, — Лия закрыла чемодан. — Я освобождаю территорию.
— Думаешь, Данил тебя простит? — в голосе прозвучала надежда. — Он не любит, когда его бросают.
— Он не любит, когда ему неудобно, — поправила Лия. — А я ему неудобна, потому что я живая. Потому что у меня есть мнение.
— Ты эгоистка, — сказала Валентина Сергеевна, но без прежней уверенности.
— Может быть, — Лия взяла ручку чемодана. — Но лучше эгоистка, чем жертва.
Она прошла в коридор. Там столкнулась с Данилом. Он только что вошел. Увидел её, увидел чемодан. Лицо его побледнело.
— Лия, — сказал он. — Что ты делаешь?
— То, что нужно было сделать давно, — ответила она. — Я ухожу, Данил. Не ищи меня. Не звони. Нам нужно время. Или не нужно вовсе.
— Ты не можешь так просто, — он сделал шаг к ней. — Мы же семья.
— Мы были схемой, — сказала Лия. — Муж, жена, родители, ребенок. Все по инструкции. Но без души. Я не хочу жить по инструкции.
— Я исправлюсь, — вдруг сказал он. И в голосе его прозвучала такая мольба, что Лие стало больно. — Я поговорю с мамой. Я скажу Веронике, чтобы не лезла.
— Поздно, Данил, — Лия покачала головой. — Корабль ушел. И я не хочу быть капитаном на тонущем судне.
Она прошла мимо. Он не попытался удержать. Только стоял и смотрел, как она спускается по лестнице.
Внизу, у подъезда, она остановилась. Передохнула. Чемодан был тяжелым. Ноги гудели. Но внутри было легко.
Прошла неделя. Потом вторая.
Лия сняла комнату на окраине. Маленькую, с окном во двор. Хозяйка была женщиной строгой, но справедливой. Кормила вкусно, вопросов лишних не задавала.
Развод оформили быстро. Данил не сопротивлялся. Подписал бумаги молча. В зале суда он смотрел на неё долго.
— Ты счастлива? — спросил он тихо, когда все закончилось.
— Я спокойна, — ответила Лия. — Это лучше.
— Я понял, — он кивнул. — Поздно понял. Но понял.
— Никогда не поздно, — сказала она. — Просто у некоторых людей урок длится дольше.
Они разошлись в разные стороны. Лия пошла на метро. В вагоне было душно, но она открыла окно. Вдохнула воздух.
Вечером ей написал Савва.
«Ты правда ушла? Бабушка говорит, ты нас бросила. Но мне кажется, ты просто устала. Можно я приду? Без огурцов. Бабушка опять передала банку, но я их не люблю».
Лия улыбнулась.
«Приходи, — написала она. — Огурцы оставь бабушке. Они ей нужны для бодрости духа».
Он пришел через два дня. Стоял на пороге, переминаясь с ноги на ногу. Вырос за это время. Стал выше.
— У тебя тут хорошо, — сказал он, оглядываясь. — Тихо.
— У меня тут честно, — ответила Лия. — проходи. Чай будешь?
— Буду.
Они сидели на кухне. Пили чай. Молчали.
— Мне жаль, — вдруг сказал он. — За те слова. Про то, что ты чужая.
— Я и есть чужая, — сказала Лия. — Но чужой можно быть с уважением. А можно — с презрением. Вы выбрали второе.
— Меня научили, — он опустил глаза. — Они говорят, что кровь важнее. Что ты пришла на все готовое.
— Я ничего не брала готового, — Лия посмотрела ему в глаза. — Я строила. Но строить дом, где фундамент гнилой, бесполезно. Стены рухнут.
— Я не хочу быть как они, — сказал он тихо. — Я не хочу быть злым.
— Тогда учись, — сказала Лия. — Учись слышать других. Учись говорить «спасибо». Учись нести ответственность за свои слова. Это трудно. Но это делает человеком.
Он кивнул. Допил чай.
— Можно я еще приду?
— Можно. Но без предупреждения бабушки.
— Договорились, — он улыбнулся. Впервые за все время искренне.
Когда он ушел, Лия осталась одна. В комнате было тихо. На столе стояла пустая кружка. За окном падал снег.
Она взяла блокнот. Открыла на чистой странице. Написала:
«Февраль. Год новый. Я здесь. Одна. Но своя».
Положила ручку. Подошла к окну. Внизу горели фонари. Люди спешили домой. У каждого был свой дом. Свой теплый угол. Своя история.
У Лии теперь тоже была своя история. Не такая, как планировала. Не такая, как в книгах. Но настоящая.
Она вспомнила слова Ани: «Ты стала другой».
Да, стала. Она перестала извиняться за то, что дышит. Перестала ждать разрешения быть счастливой.
В дверь позвонили. Лия удивилась. Кто мог прийти?
Она открыла. На пороге стоял курьер.
— Доставка, — сказал он. — Для Лии.
В руках была коробка. Аккуратно упакованная, с бантом.
Лия взяла коробку. Внутри лежала книга. Старая, в твердом переплете. «Улисс» Джойса. И записка.
«Читай. Это сложно. Но ты справишься. Д.»
Лия усмехнулась. Данил. Попытка протянуть руку. Через книгу. Через сложность.
Она положила книгу на полку. Рядом с другими.
— Спасибо, — сказала она в пустоту. — Но я сама выберу, что читать.
Она закрыла дверь. Заперла замок. Щелчок был надежным.
Лия прошла в комнату. Села в кресло. Включила торшер. Свет был мягким, желтым.
Она посмотрела на свои руки. На них не было колец. Только тонкий след от обручального, который уже почти исчез.
— Ну что, — сказала она вслух. — Начинаем новую главу.
За окном выла метель. Но в комнате было тепло. На плите тихонько кипел чайник. Кот соседки мяукал за стеной. Жизнь продолжалась.
Лия закрыла глаза. Ей не снились кастрюли. Не снились крики. Не снились халаты цвета старого вина.
Ей снилось море. Большое, спокойное. И она плыла. Не к берегу. А просто плыла. Потому что могла.
Утро наступило быстро. Свет пробился сквозь шторы. Лия проснулась без будильника. Встала. Подошла к зеркалу.
Лицо было отдохнувшим. Глаза ясными.
— Доброе утро, — сказала она своему отражению.
Отражение улыбнулось в ответ.
Лия включила чайник. Пока вода закипала, она открыла окно. Морозный воздух ворвался в комнату, смешался с запахом кофе.
Она стояла у окна и смотрела на двор. Дети лепили снеговика. Собака лаяла на голубей. Старушка кормила кошек.
Обычная жизнь. Обычное утро.
Но для Лии оно было особенным. Потому что сегодня она решила сама, что надеть. Что съесть. Куда пойти.
Никто не сказал ей, что суп слишком соленый. Никто не сказал, что халат не того цвета. Никто не сказал, что она не имеет права.
Она допила кофе. Оделась. Вышла из дома.
На улице было холодно. Но солнце светило ярко. Лия подняла лицо к небу.
— Я здесь, — прошептала она. — И я никуда не уйду.
Она пошла на остановку. Автобус подошел быстро. Она села у окна.
Мимо проплывал город. Знакомый, родной, чужой.
Лия достала телефон. Открыла сообщения. Было несколько новых. От Ани: «Как ты?». От Данила: «Книгу прочитала?». От Саввы: «Можно в субботу?».
Она ответила Ане: «Все хорошо».
Данилу не ответила.
Савве написала: «Можно. Принеси хлеб».
Автобус остановился. Лия вышла. Перед ней было здание офиса. Она туда устраивалась на работу. Новую. Лучшую.
Она поправила шарф. Глубоко вдохнула.
Шагнула вперед.
Дверь офиса была стеклянной. За ней виднелись люди, столы, компьютеры. Новая жизнь.
Лия толкнула дверь. Вошла.
— Здравствуйте, — сказала она секретарю. — Я на собеседование. Лия.
— Проходите, — улыбнулась девушка. — Вас ждут.
Лия прошла по коридору. Каблук стучал по полу. Уверенно. Ритмично.
Она вошла в кабинет. Перед ней сидел мужчина. Строгий, в очках.
— Здравствуйте, Лия. Расскажите о себе.
Лия села. Улыбнулась.
— Я человек, который умеет начинать сначала, — сказала она. — И который больше не боится говорить «нет».
Мужчина поднял брови. Записал что-то в блокноте.
— Интересный, — сказал он. — Расскажите подробнее.
Лия начала говорить. Она говорила о работе. О проектах. О планах.
Но внутри она говорила о другом. О том, как она выжила. Как она нашла себя. Как она поняла, что самое важное — это не то, что о тебе думают другие. А то, что ты думаешь о себе.
Собеседование длилось долго. Когда Лия вышла, солнце уже садилось.
Она стояла на крыльце. В руке — визитка. «Перезвоним».
Она посмотрела на визитку. Улыбнулась.
— Перезвоните, — сказала она ветру. — Я буду ждать.
Она пошла домой. Ноги не уставали. Сердце билось ровно.
Вечером она готовила ужин. Простой. Гречка. Курица. Салат.
Никаких изысков. Никаких попыток впечатлить.
Она ела одна. Но не чувствовала одиночества.
Потом села читать. Ту самую книгу. «Улисс».
Текст был сложным. Слова переплетались, как корни деревьев.
Но Лия читала. Страницу за страницей.
За окном стемнело. В комнате горел свет.
Лия закрыла книгу. Положила на тумбочку.
Выключила свет.
Свекровь решила продать квартиру, которую мне оставила бабушка в наследство, а муж просто отдал ей ключи без моего разрешения