— У тебя опять волосы в раковине, — сообщила Ольга Петровна с порога ванной, даже не поздоровавшись. Голос у неё был поставленный, годами тренированный на школьных линейках и домашних разносах. — Я, конечно, понимаю, молодёжь сейчас не приучена к порядку, но могла бы и за собой убирать. Это же не общежитие.
Катя замерла с зубной щёткой во рту. Семь утра. Воскресенье. Единственный день, когда можно поспать хотя бы до девяти. Но нет — свекровь уже тут, уже бдит, уже наводит свои порядки. В халате, между прочим. В её халате. Подаренном Катей на Восьмое марта. Шёлковом, вишнёвом, дорогом. Халат сидел на Ольге Петровне как на танке кружевная накидка — нелепо, но угрожающе.
— Доброе утро, Ольга Петровна, — Катя выполоскала рот, вытерлась полотенцем и только потом повернулась. — Волосы — мои. Я их помою. Через пять минут.
— Через пять минут ты уже уйдёшь на свою работу, а я тут оставайся с этим безобразием? — свекровь поджала губы и демонстративно провела пальцем по раковине. — И вообще, женщина должна быть чистоплотной. Это тебе не адвокатские дела вести, тут другие законы.
Катя внутренне сжалась, как пружина. Три года брака, полгода совместного проживания, и каждый день одно и то же. Законы у неё, видите ли. Интересно, какой статьёй Гражданского кодекса регулируется чистоплотность? Или это уже из Уголовного?
— Мам, ну чего ты с утра пораньше? — в дверях ванной появился Дмитрий, сонный, лохматый, в трусах и майке. Встал между ними, как будто это могло помочь. — Катя сама уберёт. Давай лучше завтракать.
— Я уже всё приготовила, — сменила тон Ольга Петровна. Голос стал мягче, почти мурлыкающим. — Сырники по твоему любимому рецепту. Помнишь, бабушка так делала?
— Помню, мам. — Димка чмокнул её в щёку и подмигнул Кате через плечо. — Идём, Катюх.
Катя пошла. Потому что надо было идти. Потому что если не пойти — начнётся выяснение, а у неё сегодня сложное дело, иск о разделе имущества, клиентка приедет аж из области. Но сырники на столе уже лежали горкой, румяные, масляные, идеальные. И от этого совершенства хотелось выть.
— Бери, бери, — Ольга Петровна подвинула тарелку поближе к Кате. — А то ты всё худая ходишь, на работе своей нервной. Мясо надо есть, мясо. А вы всё полуфабрикатами питаетесь.
— Я ем нормально, — Катя взяла один сырник, чисто символически. — Просто у меня нагрузки большие.
— Нагрузки у неё, — фыркнула свекровь, усаживаясь напротив. — А у меня нагрузок не было? Я тридцать лет в школе проработала, по двенадцать часов, и мужа похоронила, и сына одна подняла. И ничего, не жаловалась. И за собой следить успевала. И дома порядок. И борщи.
— Ольга Петровна, я и не спорю, вы молодец.
— То-то же. А то «молодец». Ты лучше вон посмотри, что у тебя в шкафу делается. Я вчера решила бельё погладить, думала, помогу вам, а там…
— Вы гладили моё бельё? — Катя поперхнулась чаем.
— Ну да. А что такого? Оно же всё мятое лежало. И, кстати, трусы твои я по цветам разложила. Потому что если всё подряд кидать, они форму теряют. Ты же женщина, должна понимать.
Димка уткнулся в телефон и делал вид, что его тут нет. Катя посмотрела на него, потом на свекровь, потом опять на Димку. В голове пронеслась картинка: Ольга Петровна, с её школьной выправкой и перманентом, перебирает её, Катины, трусы. Сортирует. По цветам. И, наверное, даёт оценку: эти ещё ноские, а эти уже пора выбросить.
— Ольга Петровна, — Катя отодвинула тарелку, потому что кусок в горло не лез. — Спасибо, конечно, за заботу. Но моё бельё — это моё бельё. Я как-нибудь сама.
— Ой, да пожалуйста, — отмахнулась свекровь. — Думаешь, мне больше заняться нечем? Я, между прочим, для вас стараюсь. А вы, молодые, только и знаете, что нос воротить. Квартиру вам подари, ремонт сделай, бельё погладь — всё не так.
— Мы не просили квартиру, — тихо сказала Катя.
— Как это не просили? — Ольга Петровна аж подскочила на стуле. — Димка, ты слышишь? Она не просила! А кто полгода назад рыдал, что в съёмной халупе жить не может, что стены сырые, что соседи заливают? Я, между прочим, свои похоронные отложила, чтобы вам на первый взнос дать. Свои! Которые на чёрный день копила!
— Мам, успокойся, — Димка наконец оторвался от телефона. — Катя не то имела в виду. Она благодарна, правда. Просто ей нужно привыкнуть.
— Привыкнуть? К чему привыкнуть? К тому, что свекровь добра желает? Да я в их возрасте… — Ольга Петровна промокнула глаза салфеткой, хотя слёз там не было. — Ладно. Пойду я. Вижу, что лишняя тут.
— Мам, ты не лишняя, — Димка вскочил, обнял её за плечи. — Сиди, куда ты пойдёшь? Мы же договорились, что ты пока с нами поживёшь.
— Пока — это сколько? — спросила Катя. И сразу пожалела.
Повисла тишина. Даже холодильник перестал гудеть, как будто прислушивался.
— Интересный вопрос, — Ольга Петровна посмотрела на сына. — Дима, а ты слышал? Твоя жена спрашивает, сколько я ещё собираюсь тут жить. В квартире, которую я вам купила. На свои деньги.
— Мам, она не так спросила. — Димка забегал глазами. — Катя, ну зачем ты?
— Я просто уточнила, — Катя встала. — Потому что мы изначально договаривались: свекровь помогает нам с переездом и первое время, пока не обустроимся. Прошло полгода. Мы обустроились. Я хочу понять, когда мы сможем пожить вдвоём.
— Вдвоём? — Ольга Петровна подняла брови так высоко, что они чуть не уехали в причёску. — А я, значит, должна в свою двушку вернуться? В которой уже три года никто не живёт, трубы, наверное, полопались, и вообще район неблагополучный? Ты этого хочешь?
— Я хочу жить с мужем. Одна.
— Дима, ты слышишь? Твоя жена выгоняет твою мать.
Димка стоял посередине кухни, переводя взгляд с одной женщины на другую. Лицо у него было такое, как будто его сейчас будут резать на органы, а он ещё не выбрал, кому что отдать.
— Девочки, давайте успокоимся. Мам, никто тебя не выгоняет. Катя, ну правда, чего ты сразу скандал?
— Я не скандалю, — Катя вдруг почувствовала страшную усталость. Такую, какая бывает после тяжёлого процесса, когда клиент оказывается не прав, но ты ничего не можешь сделать, потому что закон на его стороне. — Я просто хочу жить своей жизнью. Разве это преступление?
Она вышла из кухни, прошла в спальню, закрыла дверь. Села на кровать, обхватила голову руками. В ушах ещё стоял голос свекрови: «Женщина должна быть чистоплотной». Интересно, какая статья предусматривает наказание за несортированное бельё? И кто будет судьёй — Ольга Петровна или сам Господь Бог, который, судя по всему, тоже на её стороне?
Вечером, когда свекровь ушла к подруге (наконец-то!), Катя попыталась поговорить с Димкой по-человечески.
— Дим, я так больше не могу. Она каждый день находит, к чему придраться. То волосы, то бельё, то я слишком много работаю, то мало, то борщ недоваренный, то пересоленный. Я дома как на работе, только хуже. Потому что на работе я хотя бы знаю свои права.
— Катюх, ну потерпи немного. Она поживёт и уйдёт. Сама заскучает по своей квартире.
— Полгода — это немного? Она уже мебель переставила три раза! Мою мебель! Я прихожу с работы, а моего кресла нет на месте. Оно теперь у окна стоит, потому что «так свет лучше падает для чтения». Я в этом кресле не читаю, я в нём работаю! Мне ноутбук на подоконник ставить?
— Ну переставишь обратно, когда она уйдёт.
— А когда она уйдёт? Дим, ты скажи мне конкретно. Есть у нас какие-то сроки?
Он вздохнул, лёг на диван, закинул руки за голову.
— Не знаю. Она же одна. Я не могу её просто выгнать.
— А я могу жить с чужой тёткой, которая лезет в мои трусы?
— Ну зачем ты так? Она не чужая, она моя мать.
— Вот именно — твоя. Не моя.
Катя встала, подошла к окну. За окном был спальный район, новостройки, красивые виды. Квартира и правда была хорошая — светлая, просторная, с панорамными окнами. Если бы не одно «но».
— Дим, я тебя люблю, — сказала она тихо. — Но я не люблю твою маму. И не обязана её любить. Я обязана быть с тобой, если мы семья. Но семья — это когда двое. А у нас трое. И я в этом треугольнике лишняя.
— Ты не лишняя. Ты моя жена.
— Тогда выбери.
Он сел на диване, посмотрел на неё с недоумением.
— В смысле — выбери?
— В прямом. Либо я, либо она. Я устала быть на вторых ролях в собственном доме.
— Кать, это глупо. Ты ставишь ультиматумы, как в дешёвом сериале. Нельзя так.
— Можно. Я адвокат. Я каждый день вижу, как люди не могут выбрать, и чем это кончается. Я не хочу через пять лет сидеть у нотариуса и делить имущество, которое мы так и не нажили, потому что всё это время жили с твоей мамой.
— Ты преувеличиваешь.
— Нет, Дим. Я смотрю в будущее. И в этом будущем я либо одна, либо с тобой, но без неё.
Он молчал долго. Потом встал, подошёл, обнял.
— Давай не будем сейчас. Я поговорю с ней. Обещаю.
— Когда?
— На днях.
— На каких?
— Кать, не дави.
Она отстранилась, посмотрела ему в глаза.
— Я не давлю. Я пытаюсь сохранить то, что между нами было. Но его уже почти нет. Потому что между нами — она.
Ночью она не спала. Лежала, смотрела в потолок, слушала, как Димка посапывает рядом. Думала о том, что три года назад, когда они расписывались, она и представить не могла, что брак будет выглядеть так. Тогда казалось — любовь, счастье, общие планы. Димка был такой весёлый, лёгкий, с ним было легко. А теперь эта лёгкость куда-то делась, и осталась только тяжесть. И чувство, что ты не жена, а квартирантка, которую терпят из милости.
Утром она встала раньше всех, собралась на работу тихо, как мышь. Ольга Петровна ещё спала, Димка досматривал сны. Катя вышла из дома, села в машину и вдруг поняла, что не хочет возвращаться. Вообще. Ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо.
Она просидела в машине полчаса, тупо глядя в лобовое стекло. Потом завела мотор и поехала не в офис, а к маме.
Татьяна Сергеевна открыла дверь в халате, с бигуди на голове и сковородкой в руке.
— Ты чего в такую рань? — удивилась она. — Случилось что?
— Мам, можно я у тебя поживу?
— Сколько?
— Не знаю. Пока не знаю.
Мама посторонилась, пропуская дочь в коридор. Сковородку опустила, но бигуди не сняла — видимо, для серьёзности разговора.
— Проходи. Рассказывай. Только без адвокатских штучек, по-человечески.
Катя прошла на кухню, села на табуретку, которая помнила ещё её школьные годы, и выдохнула.
— Мам, я, кажется, развожусь.
— Ну, — сказала мама, ставя чайник. — Я думала, ты раньше догадаешься.
— Ты знала?
— Я не знала, я подозревала. Ты за полгода ни разу не приехала просто так, без повода. А если приезжала — сидела как на иголках, на звонки его отвечала шёпотом. Я же вижу. Я мать.
— И молчала?
— А что я должна была говорить? Ты взрослая. Сама должна разобраться. Моё дело — чай налить и котлет нажарить.
Катя уткнулась лбом в стол. Плечи затряслись. Татьяна Сергеевна подошла, погладила по голове, как в детстве.
— Ну-ну, реви. Тут можно. Тут никто не скажет, что ты нечистоплотная.
Катя засмеялась сквозь слёзы.
— Ты откуда знаешь?
— А что там знать? Такая свекровь — она же как открытая книга. С первого взгляда видно: будет людей учить жить. Мне твой Димка нравился, парень хороший, но мать… Я же сразу поняла: эта просто так не отцепится. Думала, может, обойдётся. Не обошлось.
— Он не может без неё. Совсем. Она им управляет, как куклой.
— А ты думала, он в тридцать лет вдруг самостоятельным станет? Такие мальчики всю жизнь под юбкой сидят. Ты для него не жена, а конкурентка. Она это чувствует и давит. Потому что боится тебя.
— Меня?
— Тебя. Ты умная, самостоятельная, квартира у тебя теперь своя… была. А она одна, с пенсией и школой за плечами. Ей терять нечего, кроме сына. Вот она и борется.
Катя подняла голову, посмотрела на мать.
— И что мне делать?
— Жить. Свою жизнь жить. А не ту, которую тебе навязывают. Если Димка захочет — сам придёт. Без мамы. А если нет — значит, не судьба.
— Ты так спокойно об этом говоришь.
— А что мне, убиваться? Ты у меня одна. Я хочу, чтобы ты счастливой была. А с кем — это твоё дело.
Чайник закипел. Мама разлила чай, поставила на стол банку с вареньем.
— Ешь давай. И думай. А я пока позвоню тёте Нине, у неё дочка риелтором работает. Вдруг квартиру какую подыщет. Не в этой же дыре тебе век куковать.
— Мам, я ещё не решила.
— Решишь. Ты у меня башка. Все решишь.
Катя пила чай, смотрела на мамины бигуди и думала: а ведь правда. Она решит. Потому что выбора нет. Потому что жить с Ольгой Петровной — это медленное умирание. Потому что она заслуживает большего, чем роль квартирантки в собственном браке.
Вечером пришла эсэмэска от Димки: «Ты где? Мама волнуется».
Катя прочитала, усмехнулась и убрала телефон.
Мама волнуется. А муж — просто передаёт.
И это был ответ на все вопросы.
Месяц пролетел как один день. Вернее, как тридцать бессонных ночей, двадцать судебных заседаний, пять консультаций с риелтором и одна случайная встреча в лифте, которая всё изменила. Но об этом позже.
Катя сняла маленькую студию на юге города. Район так себе, дом старый, лифт дребезжит как трактор, зато хозяйка — бабушка из соседнего подъезда — обещала не лезть. И слово сдержала. За месяц ни разу не пришла без звонка, не принесла борщ, не спросила, почему Катя поздно приходит. Рай, да и только.
Димка звонил каждый день. Сначала с претензиями: «Как ты могла уйти?», «Мама в истерике», «Ты не оставила даже записки». Потом тон сменился на жалобный: «Я скучаю», «Давай встретимся», «Может, поговорим?». Катя вежливо отвечала, но на встречи не соглашалась. Не потому, что не хотела. А потому что боялась: увидит его, растает, вернётся — и опять в тот же ад, только с другим названием.
Но однажды вечером он сам приехал. Без звонка, без предупреждения. Просто стоял под дверью с пакетом мандаринов и виноватым лицом.
— Ты как адрес узнал? — спросила Катя, не открывая дверь до конца.
— Мама твоя дала.
— Мама?
— Сказала: «Поезжай, разбирайтесь сами, только дочь не доводи до инфаркта».
Катя усмехнулась. Мама умела быть неожиданной.
— Заходи.
Он вошёл, огляделся. Квартира была крошечная: кровать, стол, кухонный уголок, всё в одном флаконе. Но чисто, уютно, на подоконнике цветы, на стене — постер с Венецией.
— Скромно, но со вкусом, — сказал Димка.
— Это не скромно, это моё. Садись.
Он сел на единственный стул, она — на кровать. Мандарины положил на стол, сам не свой, крутит головой.
— Кать, я поговорил с мамой.
— О чём?
— О нас. О том, что так дальше нельзя.
— И?
— И она… в общем, она согласна, что перегнула палку.
Катя подняла бровь. Это было похоже на правду примерно так же, как мандарины — на ананасы.
— Прямо так и сказала: «перегнула палку»?
— Не совсем. Она сказала: «Если эта выдра…» — он запнулся. — В общем, она не в восторге. Но я поставил условие.
— Какое?
— Либо мы живём отдельно, либо я съезжаю к ней. Насовсем.
Катя помолчала. Смотрела на него, на его нервные пальцы, которые теребили край пакета, на глаза, которые бегали по стенам, только бы не встретиться с ней взглядом.
— И что она выбрала?
— Сказала, подумает.
— Дим, ты серьёзно? Ты пришёл кофе пить? — Катя встала, подошла к окну. — Твоя мама будет думать, можно ли нам жить отдельно? А тебе сколько лет? Тебе тридцать два! Ты женат! Ты имеешь право жить там, где хочешь, и с кем хочешь, без разрешения!
— Я знаю. Но она же мама.
— Она мама, а не генпрокурор! Она не выдаёт лицензию на брак!
— Кать, не кричи.
— Я не кричу. Я говорю громко, потому что ты не слышишь тихо. Я устала. Я устала доказывать, что имею право на существование. Я не хочу быть чьей-то невесткой, которая должна соответствовать. Я хочу быть женой. Твоей женой. Или никакой.
Он встал, подошёл к ней, попытался обнять. Она отстранилась.
— Нет. Сначала ответь: ты готов жить со мной без неё? Совсем без неё. Не «она будет приходить в гости раз в неделю», не «она будет звонить каждый час», не «она будет контролировать, что мы едим и как спим». Ты готов?
Он молчал. Долго. Потом сказал:
— Я попробую.
— Попробуешь? — Катя усмехнулась. — Дим, это не эксперимент. Это жизнь. Если ты пробуешь, значит, в любой момент можешь сказать: не получилось, пойду к маме. А я не хочу быть подопытной. Я хочу быть уверенной.
— Ты не даёшь мне шанса.
— Я дала тебе три года. И полгода ада. Сколько ещё?
Он опустил голову. Плечи поникли.
— Значит, всё?
— Не знаю. Это ты скажи. Ты выбираешь?
— Я выбираю тебя.
— Слова.
— Что?
— Это просто слова. Покажи делом. Переезжай. Ко мне. В эту маленькую студию. Без мамы, без её благословения, без оглядки. Просто бери вещи и приходи. Если сможешь — я поверю. Если нет — значит, не судьба.
Он смотрел на неё долго. Потом кивнул.
— Я приду.
— Когда?
— Завтра.
— Хорошо. Жду.
Он ушёл. А Катя стояла у окна и смотрела, как он садится в машину, как долго сидит, не заводит мотор, как потом уезжает. И думала: придёт? Нет? И что она будет делать, если придёт? И что — если нет?
Утром она проснулась от звонка. Димка. Семь утра.
— Я собрал вещи.
— И?
— Мама устроила скандал. Сказала, что я предатель, что она для меня всю жизнь, а я променял её на юристку без рода и племени.
— И?
— И я ушёл.
Катя села на кровати, прижала телефон к уху.
— Ты где?
— В машине. Стою под твоим домом. Можно подняться?
— Поднимайся.
Она накинула халат, открыла дверь и через минуту уже впускала его в квартиру. С двумя сумками, злой, взъерошенный, но счастливый.
— Я пришёл.
— Вижу.
— Ты рада?
— Пока не знаю. Посмотрим.
Он поставил сумки, обнял её. Крепко, как будто боялся, что она испарится.
— Я дурак был. Долго думал, решал, боялся. А вчера уехал от тебя и понял: если не сейчас, то никогда. Или ты, или пустота. А ты — это жизнь. Вся остальная жизнь — только её имитация.
Катя молчала, уткнувшись ему в плечо. Пахло от него привычно, родно, его шампунем и ещё чем-то домашним. Тем, по чему она скучала все эти месяцы.
— Знаешь, что самое смешное? — сказала она тихо. — Я ведь тебя всё это время ждала. Злилась, ненавидела, плакала — а ждала. Потому что дура.
— Значит, две дуры.
— Ты дурак. Я дура. Хорошая пара.
Они простояли так минут пять. Потом Катя отстранилась, посмотрела на него.
— Но учти: здесь тесно, денег мало, и я буду много работать. И если твоя мама появится на пороге — я вызову полицию. Шучу. Но не очень.
— Она не появится. Я ей сказал: либо ты принимаешь мой выбор, либо мы не общаемся.
— И она?
— Пока молчит. Но это её проблемы.
Катя кивнула. Поверила. Почти.
Месяц пролетел незаметно. Они жили в студии, как два студента: тесно, весело, ссорились из-за места в ванной, мирились по ночам, ели пельмени и строили планы. Димка нашёл работу рядом, Катя выиграла два сложных дела. Жизнь налаживалась.
Ольга Петровна звонила каждый день. Димка сначала отвечал, потом перестал. Она приезжала — он не открывал. Она писала гневные эсэмэски — он удалял, не читая.
А потом случилось то, чего никто не ждал.
Однажды вечером, когда они сидели и смотрели кино, в дверь позвонили. Катя пошла открывать — и обомлела. На пороге стояла Ольга Петровна. Не одна. С чемоданом.
— Здравствуй, — сказала она спокойно. — Я к вам. Насовсем.
Катя замерла. Из комнаты вышел Димка, увидел мать, побледнел.
— Мам, ты чего?
— А ничего. Квартиру свою продала. Деньги отдала вам на первый взнос. Жить теперь негде. Буду у вас.
— Как продала? — Димка шагнул вперёд. — Ты не говорила!
— А зачем говорить? Я мать. Имею право.
Катя стояла, вцепившись в дверную ручку. В голове пронеслось всё: месяцы ада, слёзы, унижения, борьба за право просто жить. И вот она снова здесь. С чемоданом. И с этим своим спокойным лицом, на котором написано: «Я победила, детки».
— Ольга Петровна, — сказала Катя тихо, но твёрдо. — Вы не войдёте.
— Это не тебе решать. Это квартира моего сына.
— Это моя квартира. Я её снимаю. На свои деньги. И я не даю согласия на ваше проживание.
— Дима! — свекровь повернулась к сыну. — Ты слышишь? Она меня не пускает! Мать!
Димка стоял бледный, переводил взгляд с одной на другую. Катя смотрела на него и ждала. Сердце колотилось где-то в горле.
— Мам, — сказал он наконец. — Извини. Но так нельзя.
— Что? — Ольга Петровна аж попятилась. — Ты против меня?
— Я за нас. За Катю. Мы строим свою жизнь. Ты в ней не участвуешь.
— Я тебя родила, вырастила, квартиру вам купила…
— Квартиру ты купила нам, а не себе. Это был подарок. А подарок — он без условий. Мы не просили тебя въезжать. Ты сама решила. И мы терпели полгода. Больше не можем.
— Ты выгоняешь мать?
— Я не выгоняю. Я прошу уважать наш выбор.
Ольга Петровна посмотрела на него долгим взглядом. Потом перевела глаза на Катю. И вдруг — улыбнулась. Странно так, криво.
— Ну что ж. Я поняла. Значит, ты выбрал. — Она подхватила чемодан. — Только запомни: она тебя тоже выгонит. Как только надоешь. Такие, как она, долго не держатся.
— До свидания, Ольга Петровна, — сказала Катя и закрыла дверь.
Они стояли в прихожей, слушали, как затихают шаги. Потом Димка выдохнул, прижался лбом к стене.
— Я не думал, что она так…
— А я думала. — Катя подошла, обняла его со спины. — Ты молодец.
— Я чудовище. Собственную мать выгнал.
— Ты не выгнал. Ты обозначил границы. Это разные вещи.
— Ты уверена?
— Уверена. И знаешь что?
— Что?
— Я тебя люблю. За то, что выбрал. За то, что не струсил. Даже за то, что до сих пор трясёшься.
Он повернулся, обнял её.
— А если она права? Если ты меня тоже когда-нибудь выгонишь?
— Выгоню. Обязательно. Если начнёшь опять вести себя как маменькин сынок. Но пока ты ведёшь себя как мужик — будешь жить.
Он усмехнулся.
— Жёстко ты.
— Честно. Я адвокат. Я привыкла говорить правду. Даже если она горькая.
Ночью они долго не спали. Лежали, смотрели в потолок, разговаривали.
— А что теперь будет? — спросил Димка.
— Жизнь будет. Обычная. Сложная. Иногда счастливая.
— А мама?
— Мама твоя — не моя проблема. Это твоя мама. Ты с ней и будешь решать. Но без меня. Я в эти игры больше не играю.
— Она одна осталась.
— Она не одна. У неё есть подруги, пенсия, здоровье. И её квартира, которую она, скорее всего, не продавала. Это была проверка. Ты понял?
— Думаешь?
— Уверена. Она хотела проверить, пустите ли вы её. И вы не пустили. Это урок. Для неё.
— Жёстко.
— Жизнь — жёсткая штука. Особенно когда тебя учат жить те, кто сам жить не умеет.
Утром позвонила Татьяна Сергеевна.
— Ну что, дочь, как дела? Выгнали свекровь?
— Откуда знаешь?
— А чего там знать? Я же мать. У меня радар. Чай будете?
— Будем.
— Тогда приезжайте. Я пирог испекла. С яблоками.
Они приехали. Сидели на кухне, пили чай, ели пирог. Татьяна Сергеевна смотрела на зятя, который всё ещё был бледный после вчерашнего, и вздыхала.
— Ничего, Дим, привыкнешь. Ты главное держись. А мать твоя — она тоже человек. Просто запуталась. Может, одумается.
— Думаете?
— А кто знает? Люди разные. Но ты своё решение принял. Теперь живи с ним.
Катя смотрела на маму, на Димку, на пирог с яблоками. И думала: а ведь это и есть счастье. Обычное, негероическое, без фанфар. Просто сидеть на кухне, пить чай и знать, что завтра не придёт свекровь проверять трусы.
— О чём задумалась? — спросила мама.
— О трусах, — честно ответила Катя.
— Чего?
— Длинная история.
— Ну и ладно. Ешь давай, а то остынет.
Вечером они пошли гулять. Район был старый, спальный, но Катя смотрела на всё новыми глазами. На эти пятиэтажки, на бабушек с тележками, на молодых мам с колясками. И вдруг поняла: жизнь — она вот здесь. Не в идеальных квартирах с панорамными окнами, не в дорогих машинах, не в статусе. А в том, чтобы просыпаться утром и знать: сегодня у тебя есть право быть собой. И никто не придёт, не укажет, не переставит твоё кресло.
— Ты чего улыбаешься? — спросил Димка.
— Хорошо просто.
— Правда?
— Правда.
Он взял её за руку. Пошли дальше.
Через неделю позвонила Ольга Петровна. Димка долго смотрел на экран, потом ответил.
— Мам, привет.
— Сынок, — голос был тихий, непривычно. — Я тут подумала… Может, встретимся? Поговорим?
— О чём?
— О жизни. Я, кажется, погорячилась. И вообще… я скучаю.
Димка посмотрел на Катю. Та сидела за столом, делала вид, что читает документы, но вся обратилась в слух.
— Хорошо, мам. Давай встретимся. Только без скандалов.
— Без скандалов. Обещаю.
Он положил трубку. Катя подняла глаза.
— Поедешь?
— Наверное.
— Боишься?
— Немного.
— Не бойся. Ты теперь другой. Ты выбрал. Это уже не отнимешь.
Он подошёл, поцеловал её в макушку.
— Ты у меня умная.
— Я адвокат. Это почти одно и то же.
Встреча состоялась в кафе. Ольга Петровна пришла за час, сидела, нервно помешивая кофе. Увидела сына — встала, шагнула навстречу, остановилась.
— Здравствуй.
— Здравствуй, мам.
Сели. Молчали.
— Я была неправа, — сказала она вдруг. — Сильно неправа.
Димка удивился. Он ожидал чего угодно, но не этого.
— Ты про что?
— Про всё. Про квартиру, про Катю, про то, что лезла. Я думала, что знаю, как лучше. А оказалось — не знаю.
— Мам, ты чего?
— Я старая дура. Думала, если сына контролировать, он никуда не денется. А он взял и ушёл. И правильно сделал.
Она достала платок, промокнула глаза.
— Я квартиру не продавала. Просто проверяла вас. Глупо, да?
— Глупо.
— Прости.
Димка сидел, смотрел на мать и видел её впервые не как всесильную женщину, которая всё знает и всё умеет, а как обычного пожилого человека, который боится одиночества.
— Мам, мы не бросим тебя. Но жить вместе — не получится. Ты должна понять.
— Понимаю. Уже поняла. Просто… можно я буду иногда приезжать? В гости?
— Можно. Только без трусов.
Она усмехнулась.
— Обещаю.
Домой Димка вернулся поздно. Катя ждала, не ложилась.
— Ну как?
— Нормально. Она извинилась.
— Правда?
— Представляешь? В первый раз в жизни.
Катя помолчала, потом сказала:
— Люди меняются. Иногда.
— Ты веришь?
— Не очень. Но надеюсь.
Он лёг рядом, обнял.
— Спасибо тебе.
— За что?
— За то, что не сдалась. За то, что заставила меня выбрать.
— Я не заставляла. Я просто жила.
— И этим всё сказала.
Они уснули под утро, уставшие от разговоров, от переживаний, от этой долгой войны, которая наконец закончилась. Не победой, нет. Просто перемирием. Но в их случае это было почти счастье.
А утром пришло сообщение от Татьяны Сергеевны: «Приезжайте сегодня. Соседка принесла вишни. Будем вареники лепить».
Катя прочитала, улыбнулась и ответила: «Едем».
Вареники, вишня, мама на кухне в фартуке — это было настоящее. То, что не купишь за деньги и не получишь в подарок от свекрови. То, что остаётся, когда заканчиваются битвы и начинается просто жизнь.
— Поехали? — спросила она Димку.
— Поехали.
И они поехали. В своё будущее. Без гарантий, но с надеждой. С правом на ошибку. И с твёрдым знанием: теперь они — одна команда. А всё остальное — детали. Даже Ольга Петровна.
Хотя, если честно, Катя всё равно спрятала свои трусы в самый дальний ящик. На всякий случай. Старые привычки умирают тяжело. Особенно когда у них есть ключи.
— Дарья, немедленно верни ключи от нашей квартиры — ворвалась свекровь утром и потребовала отдать наследство