Муж непроизвольно отступил. Он посмотрел на ее решительное лицо, на сковородку в руке, и что-то в ее взгляде подсказало ему, что на этот раз она не шутит.
— Ну и сиди тут, — пробормотал он, забирая свою куртку.
— Мам, ну пожалуйста, там всего две тысячи за костюм… Это же финал! — Маша чуть не плакала. — Преподавательница сказала, что я в первой линии. Если костюма не будет, меня просто не выпустят на сцену…
Отец, развалившийся на старом диване в гостиной, даже не повернул головы. Он продолжал лениво щелкать пультом — по телевизору шла какая-то бессмысленная реклама.
— Какие еще танцы, Маш? — подал он голос, не отрываясь от экрана. — Оля, ты слышишь? Две тысячи за тряпку на один вечер.
У нас мне на сига.реты едва хватает, а она про костюмы! Совсем девчонку избаловала.
Оля была готова провалиться сквозь землю.
— Сева, это не «тряпка». Это мечта ребенка. Она весь год занималась, столько труда…
— Мечты стоят денег, — Сева наконец соизволил повернуться. — Всегда! А денег нет. И не будет, пока ты не научишься их считать.
Вон, мать вчера заходила, опять говорила, что ты продукты в самом дорогом магазине берешь.
— В самом дорогом? — Оля резко повернулась. — Сева, я хожу в «Эконом» за три квартала, чтобы сэкономить лишнюю десятку на хлебе! Мать твоя просто ищет повод.
— Ой, началось, — Сева отмахнулся. — Мать ей не угодила. Мать, между прочим, нам помогает. Кто Машке прошлый сарафан купил? Кто?
— Купила, — шепотом отозвалась Оля, глядя на поникшую дочь. — Купила, чтобы потом полгода по всем соседям рассказывать, какая я никчемная мать.
Она купила, чтобы каждому встречному говорить, что дети у меня оборванцы, и если бы не ее «милость», ходили бы голышом.
— Хватит ныть! — Сева вдруг прикрикнул, и Маша вздрогнула, попятившись к двери. — Устройся на вторую работу, если тебе так приспичило по конкурсам ездить. А меня оставь в покое. Голова болит.
Оля посмотрела на мужа. На человека, ради которого она в девятнадцать лет бросила все, который обещал ей золотые горы, а привел в этот обшарпанный домик с вечно текущим краном и пустым холодильником. И протяжно вздохнула.
Вечер выдался холодным. Оля сидела на крыльце, кутаясь в старую кофту, которую ей отдала соседка три года назад и считала в уме: коммуналка — долг за два месяца, садик для младшего нужно оплатить до пятницы. Сапоги Маше, потому что старые уже жмут… И этот проклятый костюм.
В калитку вплыла Анна Петровна. Свекровь всегда приходила без звонка.
— Что, сидим? — Анна Петровна скривилась. — Опять мина кислая. Неудивительно, что Севочка дома находиться не хочет.
Мужчине нужен уют, радость, а не вот это вечное страдание на лице.
— Здравствуйте, Анна Петровна. Сева ваш живет прекрасно, ему беспокоиться не о чем.
— Ты мне не дерзи, — свекровь прошла в кухню и поморщилась, заглянув в кастрюлю. — Опять пустые макароны?
Бедный мой мальчик. Совсем ты его заездила. Он же у меня творческий, ему вдохновение нужно, а ты его бытовухой душишь.
Оля поднялась и прошла в дом.
— Анна Петровна, он полгода не работает. Вообще! Даже не ищет. Какое вдохновение нужно, чтобы хотя бы забор поправить?
— Ой, Оля, не начинай. Он ищет достойное место. Не будет же мой сын грузчиком за копейки пахать. Он для этого слишком интеллигентный.
А ты могла бы и побольше стараться. Вон, Машка прибегала, плакала. Опять ты у ребенка радость отнимаешь, костюм купить не можешь.
— Так купите вы, если вам так жалко внучку, — сорвалось у Оли.
Анна Петровна замерла.
— Я? Я и так кормлю вас, считай. В прошлый раз костюм купила — так ты мне даже спасибо нормально не сказала.
А потом пошла и купила себе крем для лица. Я все видела! Люди деньги на детей тратят, а ты — на свою физиономию не первой свежести!
— Это был детский крем за пятьдесят рублей, у меня руки от холодной воды трескаются!
— Оправдывайся, оправдывайся. Плохая ты мать, Оля. Другие женщины из ничего конфетку делают, а ты только жаловаться умеешь. Да если бы не Сева, ты бы вообще в канаве жила.
Свекровь демонстративно достала из кошелька пятитысячную купюру и положила ее на стол, придавив солонкой.
— На. Купи девчонке костюм. Но учти: я всем в совете ветеранов расскажу, как мне приходится внуков одевать, пока мать их по дешевке крем себе подбирает.
Она развернулась и вышла, а Оля смотрела на купюру. Ей хотелось разорвать ее, швырнуть вслед этой женщине, но перед глазами стояло лицо Маши. И Оля оставила деньги на столе.
— Ты зачем у матери деньги взяла? — Сева стоял в дверях кухни, потирая заспанные глаза.
— Она сама дала. На костюм.
— Опять ты попрошайничаешь, — он подошел к столу и взял купюру. — Пять тысяч… Слышь, Оль, тут на костюм две надо.
Давай я остальные возьму? Мне там… с ребятами встретиться надо, по поводу работы перетереть.
— Какой работы, Сева? С какими ребятами? Которые в гаражах за углом с самого утра дежурят?
— Ты на что намекаешь? — взревел муж.
— Я не намекаю. Я говорю прямо. Нам нечего есть, завтра отключат свет. А ты хочешь забрать деньги ребенка, чтобы пропить их с такими же бездельниками.
— Я не бездельник! — он вдруг шагнул к ней и замахнулся. — Я ищу! Ты понимаешь, как это трудно — мужчине в нашем городе найти что-то стоящее?
Ты меня не поддерживаешь, ты меня только топишь! Вечно зудишь под ухом: деньги, деньги, деньги…
Ты меркантильная стала, Оль. А раньше ты мне верила…
— В девятнадцать я была глупой, Сева. Я верила, что ты будешь за нас горой. А ты трут..нем оказался…
Сева замахнулся еще раз, но Оля не испугалась.
— Чтоб ты провалилась, — бросил он и выскочил из дома.
Костюм Ольга купила. Три тысячи у нее позже отобрал муж силой.
Маша, сияя в новом бирюзовом костюме с пайетками, крутилась перед зеркалом.
— Мам, посмотри! Я как настоящая русалка! — она подбежала к Оле и обняла ее. — Спасибо, мамочка. Ты самая лучшая.
— Иди, солнышко. Твой выход скоро.
К Оле подошла другая мама, вся в золоте и меху.
— Ой, какой костюмчик симпатичный, — протянула она, оглядывая Олю с ног до головы. — Это ведь Анна Петровна купила, да?
Она нам в магазине рассказывала, что вы совсем на мели. Говорит, даже кушать нечего, она вам пайки носит.
Тяжело вам, наверное, с таким мужем-то… Творческим.
Оля сжала кулаки и спокойно ответила.
— У нас все в порядке, спасибо за заботу.
— Да ладно вам, мы же все понимаем. Мой вот тоже… — женщина не договорила, ее позвали.
Концерт прошел великолепно. Маша танцевала так, будто у нее выросли крылья.
Оля хлопала громче всех, вытирая слезы гордости. В эти минуты она забыла и про Севу, и про пустой холодильник.
Она видела только свою девочку — талантливую, яркую, впервые за долгое время счастливую.
Дома их ждал сюрприз — света не было.
— Мам, почему темно? — Маша испуганно прижалась к Оле в прихожей.
— Наверное, авария какая-то, — соврала Оля, хотя знала правду. — Пойдем, я свечи найду. У нас есть фонарик.
В гостиной на диване храпел Сева. На полу валялась пустая бутылка.
— Маш, отведи Ваню в вашу комнату, — тихо сказала Оля. — Переоденьтесь. Я сейчас что-нибудь придумаю с ужином.
Она прошла на кухню, зажгла свечу и открыла шкаф: горсть крупы на дне пакета и луковица. Все.
— Ну что, дотанцевались? — Сева стоял в дверном проеме, пошатываясь. — Свет вырубили. Довольна? Танцуй теперь в темноте.
— Ты забрал последние деньги, Сева. Ты мог оплатить хотя бы часть долга…
— А я не обязан все в этот дом тащить! Я имею право на отдых? Имею! Я целый день на ногах, — он икнул. — А ты… ты только и знаешь, что упрекать.
Знаешь, почему мать про тебя так говорит? Потому что ты — черная дыра. Сколько в тебя ни вкладывай, все мало.
— Твоя мать брешет, — Оля говорила спокойно, и этот спокойный тон бесил Севу больше всего. — Она покупает ваше обожание за костюмы и подачки. А ты жалкий, Сева. Ник..чем.ный и жалкий.
Сева шагнул к ней.
— Что ты сказала? Жалкий? Это я-то жалкий? Да я тебя…
Он замахнулся снова, но на этот раз Оля отреагировала — схватила со стола тяжелую чугунную сковородку.
— Только попробуй, — прошипела она. — Только попробуй ко мне прикоснуться. Я больше не та девчонка, Сева. Мне нечего терять.
У меня дети голодные в темноте сидят из-за тебя. Мотай отсюда!
— Что? — он опешил. — Это мой дом! Моя мать его помогала покупать!
— Убирайся к своей матери. Пусть она тебя вдохновляет, кормит и поит. А здесь ты больше не живешь.
— Да ты без меня пропадешь! — Сева попытался засмеяться. — Кто тебе поможет? Кому ты нужна с двумя прицепами, в обносках своих?
— Сама справлюсь. Лучше быть одной, чем с тобой. Пошел вон!
Она крикнула это так громко, что Сева непроизвольно отступил. Он посмотрел на ее решительное лицо, на сковородку в руке, и что-то в ее взгляде подсказало ему, что на этот раз она не шутит.
— Ну и сиди тут, — пробормотал он, забирая свою куртку. — Сама приползешь завтра. Мать тебе ни копейки больше не даст, так и знай!
Утром пришла Анна Петровна.
— Ну что, выставила мужика? — начала она с порога. — Севочка ко мне ночью пришел, весь замерзший, расстроенный. Как ты могла, Оля? В такой мороз…
— Ключи на стол, Анна Петровна, — Оля вышла в прихожую.
— Что? — свекровь вытаращила глаза. — Ты мне еще указывать будешь?
— Ключи на стол. И забудьте дорогу в этот дом. Мы с Севой разводимся.
— Да ты… да ты без нас с голоду крякнешь! Машка в обносках ходить будет! Я всем расскажу, какая ты неблагодарная! Костюм ей купила, а она…
— Рассказывайте, — Оля спокойно открыла входную дверь. — Можете даже в газете напечатать. Мне все равно. А костюм… я вам деньги верну. С первой же зарплаты. И больше ничего от вас не возьму. Никогда.
Анна Петровна долго глотала воздух, как рыба, выброшенная на берег.
— Пожалеешь, — выплюнула она, швырнув ключи на тумбочку. — Еще как пожалеешь. Приползешь на коленях, да поздно будет.
Она вылетела из дома, едва не сбив с ног почтальона.
Оля через три месяца уже работала на двух работах: утром в магазине, вечером — уборщицей в здании администрации.
Было тяжело, но она не жаловалась — в холодильнике лежало мясо, в вазочке — шоколадные конфеты. И свет в доме горел.
Сева пару раз пытался вернуться. Приходил поговорить о детях, но Оля не пускала его дальше порога. Она подала на развод.
Анна Петровна быстро устала от «творческого вдохновения» сына, и теперь они постоянно ссорились. И конечно, виновата во всем осталась «жадная невестка».
Как повар из болгарского ресторана заставил меня полюбить брокколи. Теперь сама её готовлю