И что теперь? Развод

— Это ты сейчас к чему? — тихо спросил он.

— А к тому, что мне тяжко, — Валя прижала руку к груди. — С самого первого дня.

Я ведь все ждала: ну вот сейчас, ну завтра, ну через год… Стерпится — слюбится. А оно только черствеет внутри.

Тебе не кажется, что мы жизнь зря прожили?

— Опять ты за свое, Валя. Ну чего тебе не хватает? — Семен шумно прихлебнул чай, даже не глядя на жену. — Дом — полная чаша, дети пристроены, внуки по выходным приезжают. Живи и радуйся.

— Радоваться чему, Сема? — Валентина замерла. — Тому, что я за тридцать лет так и не узнала, как это, когда ты на меня с нежностью смотришь?

Или тому, что мы с тобой как два соседа в коммуналке, только кровать общая?

— Ну, началось… — Семен наконец поднял взгляд на жену, в котором читалось лишь привычное раздражение. — Тебе шестой десяток, а ты все как девчонка — про взгляды, про нежность. Остынь уже.

— Сема, я и не горела никогда, чтобы остывать. Понимаешь? Никогда!

— Да брось ты, — он махнул рукой. — Нормально мы живем. Другие вон де.рутся, разводятся, а у нас тишь да гладь.

Ты же сама всегда говорила: главное — чтобы все было прилично.

— Прилично… — Валя горько усмехнулась. — Слово-то какое г…дкое. Мамино слово.

Знаешь, Сема, я ведь когда за тебя выходила, я тебя не любила. Вообще.

Семен вздрогнул.

— Это ты сейчас к чему? — тихо спросил он. — Юбилей на носу, а ты мне такие новости вываливаешь?

— А к тому, что мне тяжко, — Валя прижала руку к груди. — С самого первого дня.

Я ведь все ждала: ну вот сейчас, ну завтра, ну через год… Стерпится — слюбится. А оно только черствеет внутри.

Тебе не кажется, что мы жизнь зря прожили?

— Чего?! — Семен нахмурился.

— Жили для галочки. Женился — галочка. Ребенка родили — галочка. Квартиру расширили — еще одна.

Жили так, как указывала твоя мама. Для нее ты всегда был «галочником». И я вместе с тобой.

— Ты с ума сошла, Валентина, — Семен встал. — Просто с ума сошла от безделья.

Иди, приляг. Завтра внуков привезут, дел будет невпроворот.

— Не хочу! — она тоже повысила голос, чего раньше почти никогда не случалось. — Я тридцать лет молчала.

Тридцать лет изображала идеальную жену, чтобы, не дай бог, соседи чего не подумали.

А теперь все, Сема. Надоело!

Семен молча вышел.

Мать Вали, Клавдия Петровна всегда была воплощением дисциплины.

— Валя, спину держи! Не смейся так громко, это вульгарно, — говорила она. — Что ты на него вылупилась? Опусти глаза.

Сдержанность — главное украшение женщины.

Эта сдержанность со временем превратилась в боязнь — когда в институте за ней пытались ухаживать мальчишки, Валя каменела.

Ей казалось, что любое проявление симпатии — это позор.

— Валька, ты чего такая колючая? — спросил как-то раз однокурсник Игорь, пытавшийся подарить ей букет мимоз.

— Тебе-то что? — отрезала она тогда, хотя сердце внутри колотилось от восторга. — Иди, дари свои веники тем, кто их оценит. Мне это не интересно.

Она видела, как он обиженно поджал губы, и внутри что-то надломилось. Обидела, наверное…

Но извиняться перед ним не стала.

Дома матери все рассказала, и она одобрительно кивнула:

— Правильно. Нечего всяким проходимцам хвосты крутить перед тобой. Сначала образование, потом — достойный человек.

Достойный человек появился позже — Семен был простым, надежным и, как казалось Клавдии Петровне, очень удобным.

— Смотри, Валя, — наставляла мать, попивая чай. — Семен — парень серьезный. Не чета этим твоим художникам-филологам.

С ним ты будешь как за каменной стеной.

Любовь — это сказки для глупых девчонок.

Главное в браке — уважение и порядок.

— Мам, но я к нему ничего не чувствую, — робко возражала тогда Валя.

— И слава богу! — отрезала мать. — Чувства только мешают. Голова должна быть трезвой.

Вон, Лизка из соседнего подъезда по любви выскочила, и что? Муж пьет, дети беспризорные.

А Семен тебя любит, это важнее. Будешь за ним, как за каменной стеной.

Валя смотрела на Семена во время свиданий и искренне пыталась себя заставить полюбить его.

Он дарил ей гвоздики в целлофане, водил в кино на советские комедии и послушно ждал у подъезда.

Его влюбленность была какой-то собачьей — верной, но… Какой-то не такой

— Валя, ты особенная, — сказал он однажды, пытаясь взять ее за руку. — С тобой даже помолчать приятно. Ты не такая, как все эти болтушки.

«Я просто не знаю, что тебе сказать», — думала Валя, но вслух лишь сухо произносила: — Пойдем уже, Семен. Поздно.

Ей было страшно остаться одной в квартире с матерью, чья критика становилась с каждым годом все невыносимее.

Замужество виделось единственным легальным способом сбежать.

Переломный момент случился за пару месяцев до свадьбы.

Валя, уже взрослая девушка, неожиданно подхватила ветрянку. Болезнь протекала тяжело: высокая температура, зуд, слабость.

Она лежала в своей комнате, похожая на пятнистое чудо…вище, измазанная зеленкой, и плакала от бессилия.

Мать заходила в комнату только для того, чтобы принести еду или сменить белье, при этом постоянно ворчала:

— Вот угораздило же! Взрослая девка, а детскими болезнями маешься.

Смотри, не расчесывай, шрамы останутся — Семен еще передумает жениться.

А Семен не передумал. Он приходил каждый вечер.

Мать не пускала его в комнату, боясь заразы, но он передавал через дверь записки, фрукты и какие-то нелепые журналы.

— Валюш, ты там как? — глухо доносилось из коридора. — Я тебе мандаринов принес.

Ты ешь, витамины нужны. Я подожду, сколько надо. Ты только выздоравливай.

В такие моменты Вале становилось его искренне жаль. Ей казалось, что эта жалость и есть начало той самой любви, о которой пишут в книгах.

«Он такой добрый, — думала она, глотая горькие слезы. — Он так за мной ухаживает. Наверное, я смогу его полюбить. Стерпится-слюбится…»

Когда она выздоровела, они подали заявление.

— Ты самая красивая, — шептал Семен, прижимая ее к себе.

— Спасибо, — отвечала она, глядя поверх его плеча на улыбающуюся мать.

Клавдия Петровна сияла. Все шло так, как надо!

Вечером муж все же предпринял попытку помириться.

— Слушай, ну чего ты завелась? Из-за того, что я тебя в щеку чмокнул утром? Ну, извини. Привык я.

Мы же не молодые уже, чтобы целоваться на глазах у всех.

— На глазах у кого, Сема? Мы здесь одни.

Мы уже пять лет как одни в этой огромной квартире. Тебе не кажется, что нам даже поговорить не о чем?

— Как это не о чем? — он искренне возмутился. — А дача? А ремонт у сына? А то, что у Лешки в школе проблемы с математикой? Столько тем!

— Это не то, Сема. Я про нас спрашиваю. Про то, что ты чувствуешь, когда просыпаешься рядом со мной.

Ты хоть раз за последние годы подумал о том, счастлива ли я?

Семен поставил кружку на стол и тяжело вздохнул.

— Валя, счастье — это когда все здоровы и денег хватает. Остальное — от лукавого.

Ты вот все копаешься, ищешь чего-то. А чего искать? Жизнь прошла. Нормальная, достойная жизнь.

Нас все знакомые в пример ставят. «Ах, какие Валентина с Семеном молодцы, душа в душу…»

— Да потому что я актрисой могла бы быть великой! — Валя резко развернулась. — Я так научилась лицо держать, что сама иногда верю в то, что мы — идеальная пара.

Улыбнулась, кивнула, промолчала. А внутри все кричит: «Не хочу! Не люблю! Отпустите!»

— И куда ты пойдешь? — Семен прищурился. — Матери уж десять лет как нет. К детям?

У них своя жизнь, им твои истерики не нужны. Оставайся здесь, Валя. Не смеши людей.

Скоро сериал твой начнется…

— Ты даже не понимаешь, да? — она подошла к нему вплотную. — Ты даже не видишь, что я задыхаюсь.

Тебе удобно. Тебе всегда было удобно. Я — как часть интерьера, как этот шкаф или диван.

Чисто, накормлено, уютно.

А что там у меня внутри… Тебя это все не колышет.

— Да что ты заладила: удобно, удобно! — Семен не выдержал. — А мне, по-твоему, легко?

Я всю жизнь пахал, чтобы у вас все было. Я видел, что ты ко мне холодна. Думаешь, я не понимаю ничего?

Думаешь, я не чувствовал, как ты отстраняешься, когда я тебя обнять пытался?

Валя замерла. Она никогда не думала об этом в таком ключе.

— Ты чувствовал? — прошептала она.

— Конечно, чувствовал! — Семен махнул рукой. — Первые годы больно было, пытался достучаться, цветы таскал, в отпуск возил.

А ты сидишь, как королева снежная, губы поджала. Все тебе не так, все не этак.

Потом я понял: характер такой. Наследственность.

Мать твоя такая же была. Ну и махнул рукой. Живем и живем. Главное — быт налажен.

— Значит, мы оба…? — Валя опустилась на стул. — Несчастливы были?

— Получается, что так… Только я-то тебя действительно любил когда-то.

А ты, выходит, просто сбежать от матери хотела.

— Хотела, — честно призналась она. — И сбежала. В другую клетку.

Семен, мне так страшно. Мне за пятьдесят, а я не знаю, что такое любовь. Я только знаю, что такое «надо» и «прилично».

— Ну и что ты теперь предлагаешь? — он сел напротив. — Разводиться? На старости лет? Представляешь, какой скан..дал будет? Что дети скажут?

— Дети… — Валя горько улыбнулась. — Дети давно все знают, Сема.

Сын мне как-то сказал: «Мам, вы с папой такие вежливые друг с другом, что даже жутко становится».

Мы их научили тому же самому — имитировать жизнь вместо того, чтобы жить.

— Не выдумывай. Хорошие у нас дети.

— Хорошие. Я ж разве говорю, что плохие…

Они долго сидели в молчании.

Раньше Валя в такие минуты вскакивала и начинала что-то мыть или гладить, лишь бы не оставаться наедине с этой пустотой. Но сегодня сил не было.

— Знаешь, Сем, — тихо сказала она. — Я ведь когда ветрянкой болела, я правда думала, что люблю тебя.

Ты был единственным живым человеком в моей жизни.

— А сейчас я для тебя не живой, что ли? — грустно спросил он.

— Привычный просто… Ты не виноват, Сема. Это я… Я так и не научилась открываться.

Мама всегда говорила, что чувства — это слабость. А я так не хотела быть слабой…

— Глупая ты, Валька, — Семен вдруг протянул руку и накрыл ее ладонь своей. — Всю жизнь в отличницах проходила, а главного так и не поняла.

— Чего именно?

— Того, что я все это время тоже ждал. Ждал, когда ты хоть раз на меня просто так посмотришь. Вот просто как на человека…

Валя посмотрела на его руку. Камень в груди не исчез, но будто стал немного легче. Совсем чуть-чуть.

— И что теперь? — спросила она.

— Ничего. Пойдем чай пить. Я там конфеты купил, те, что ты любишь. С помадкой.

— Сем… — она замялась. — А давай завтра никуда не поедем? Ни к детям, ни на дачу. Давай просто… погуляем в парке? Вдвоем?

Семен удивленно поднял брови, потом медленно улыбнулся.

— В парке? Ну, давай. Только одевайся теплее, обещали заморозки.

— Хорошо. Я оденусь.

Они прожили вместе еще двенадцать лет. Громких признаний так и не случилось, и великая стр…асть не вспыхнула.

Семен ушел первым, тихо… во сне, и только тогда Валя поняла, что никого и никогда сильнее не любила. Она пережила его всего на полгода.