— Вы там совсем с ума сошли? — рявкнула Оксана Петровна, швыряя на стол распечатку. — Я вам русским языком написала: бордовая кровь, мрачная обложка, городской детектив. А у вас что? Малиновый сироп на фоне заката. Это роман про убийство, а не коробка клубничного зефира!
— Оксана Петровна, — заблеял технолог из типографии, — цветопроба немного уводит в тепло, но на тираже…
— На тираже у вас вечно что-то «уводит». То в тепло, то в детство, то в полиграфический запой. Переделывайте, — отрезала Оксана, глядя на экран. — И скажите дизайнеру, что нож на обложке не должен блестеть, как новогодняя игрушка. Я не хочу, чтобы автор потом меня съел вместе с договором.
Она отключилась и закрыла глаза. Половина седьмого утра, понедельник, кофе холодный, в приемной пахло бумагой и свежей краской, а в голове уже стучало: макет, счета, поставщики, склад, презентация. Семейное издательство «Северная лира» жило бодро и нагло, как все маленькие фирмы, которые слишком долго выживали назло обстоятельствам и в итоге научились держаться на плаву с лицом человека, который еще и шутить умеет.
Телефон снова завибрировал.
— Мам, привет, — быстро заговорила Катя. — Ты уже на работе? Слушай, я ночью опять думала… этот твой Павел вообще домой пришел или снова «совещался» до победного?
Оксана устало потерла переносицу.
— Катя, доброе утро. И тебе спасибо за нежность. Павел в командировке.
— Ага, — фыркнула дочь. — Вечно у него командировка. Скоро карта России начнет краснеть от его «рабочих поездок». Мам, ну ты же не дурочка. Он врет.
— Кать, у меня через сорок минут планерка.
— А у меня пара только в десять, я успею высказать все, что думаю. И, между прочим, я думаю давно. Он рядом с тобой ведет себя как человек, который уже мысленно делит шкаф и машину.
— Очень оптимистично с утра, — сухо сказала Оксана.
— Мам, не переводи в шутку. Я серьезно. Он слишком гладкий. Такие улыбаются красиво, а потом у тебя из дома почему-то исчезают деньги, настроение и желание жить.
— Катя.
— Что «Катя»? Ты просто каждый раз выключаешься, как только речь о нем. Я понимаю, тебе не хочется снова ошибиться. Но ошибки не становятся умнее от того, что ты их официально зарегистрировала в ЗАГСе.
Оксана невольно усмехнулась. Вся в деда. Режет как ножом, зато без ложной деликатности.
— Вечером поговорим, — тихо сказала она.
— Поговорим. Только не отмахивайся. Я тебя люблю, если что. Даже когда ты ведешь себя как персонаж из женского журнала: «он не такой, вы просто его не поняли».
— Иди на пары, журналистка.
— Иду. А ты смотри в оба. Пока.
Оксана положила телефон и несколько секунд сидела неподвижно. Дочь била точно туда, куда не хотелось смотреть. Павел и правда в последние месяцы стал каким-то скользким. Поздние возвращения, новая привычка прятать экран телефона, нервный смешок на вопросы «где был», и эта его показная нежность, которая выглядела так, будто он сам себе вручал медаль за терпение.
Они поженились три года назад. Ей было тридцать пять, ему двадцать восемь. Родители тогда смотрели на нее так, будто она решила вложить деньги в ларек с шаурмой у вокзала: мол, может, и повезет, но зачем же так рисковать. После первого брака Оксана впервые позволила себе поверить, что может быть легко, весело, по-настоящему. Павел умел говорить то, что женщина хочет услышать, и при этом делать вид, будто ничего специально не делает. Такая особая мужская магия для доверчивых взрослых девочек.
К девяти приехали родители.
— У нас на складе опять бардак, — с порога заявил отец, Петр Михайлович, снимая кепку. — Я вчера зашел — коробки стоят как после артобстрела. Кто это все расставлял? Люди или философы?
— Философы хотя бы сомневались бы, — пробормотала Валентина Сергеевна, раскладывая корректуру. — А тут просто бездарность и степлер.
— Мам, доброе утро, — сказала Оксана.
— Было бы доброе, если бы авторы научились писать «ться» и «тся», а мужчины — говорить правду, — невозмутимо ответила мать, не поднимая глаз.
Оксана на секунду замерла.
— Это ты сейчас о ком?
— Да о мире в целом. Не льсти себе, — отрезала Валентина Сергеевна, но прищур у нее был слишком уж выразительный.
До обеда день шел плотной, привычной лентой. Договоры, звонки, редакторы, рукописи, спор с бухгалтерией, кофе на бегу. И только ближе к часу секретарь Лида заглянула в кабинет с таким лицом, будто в приемной сидел налоговый инспектор с букетом.
— Оксана Петровна, к вам девушка. Говорит, дело личное. Очень просит принять.
— По какому вопросу?
— Не говорит. Назвала имя — Милена. И, честно говоря, выглядит так, будто либо сейчас расплачется, либо кого-нибудь укусит. Но вежливая.
Оксана посмотрела на часы.
— Пусть зайдет.
Девушка вошла осторожно, словно чужая квартира могла оказаться ловушкой. Высокая, тонкая, в дорогом бежевом пальто, с идеально уложенными волосами и лицом, на котором сейчас не держался ни один слой косметики — так сильно было видно волнение.
— Здравствуйте, — сказала она, сжимая ремешок сумки. — Спасибо, что нашли время. Я Милена.
— Садитесь, Милена, — ровно ответила Оксана. — Я Оксана Петровна. Что случилось?
— Я… не знаю, как начать.
— Начните как есть. Я редактор, меня плохими вступлениями не напугаешь.
Девушка нервно выдохнула, села на край стула и вдруг спросила:
— Вы замужем?
— Это, конечно, оригинальный заход, — сухо сказала Оксана. — Да. И как это связано с вашим визитом?
Милена подняла на нее глаза — и в этих глазах было столько стыда, отчаяния и решимости, что все внутри у Оксаны неприятно похолодело.
— Боюсь, напрямую.
Пауза растянулась, как резина.
— Говорите, — тихо велела Оксана.
— Я встречаюсь с вашим мужем.
В кабинете стало так тихо, что слышно было, как в коридоре кто-то двигает коробки. Оксана медленно положила ручку на стол.
— С Павлом?
— Да, — прошептала Милена. — Уже восемь месяцев.
Оксана не закричала. Не вскочила. Даже не моргнула сразу.
— И зачем вы пришли ко мне, Милена?
— Потому что он сказал, что собирается разводиться. Что у вас все давно закончилось. Что вы живете как соседи. Но время идет, а ничего не меняется. Я не хочу больше быть дурой.
— А сейчас вы решили стать кем? — с легкой улыбкой спросила Оксана. — Моим семейным адвокатом?
— Нет, — вспыхнула Милена. — Я не за этим. Я… я люблю его. И я хочу понимать, где правда. Он говорил, что вы к нему привязаны, что он не может вас просто так оставить, что вы тяжело переживаете…
— Надо же, какой гуманный человек, — протянула Оксана. — И что еще рассказывал этот святой страдалец?
— Что у вас сложный брак. Что вы постоянно на работе, что у вас общий дом, общий быт, но семьи уже нет. Что ваши родители держат все под контролем и не считают его за человека.
— Это уже интереснее, — сказала Оксана, откидываясь на спинку кресла. — Продолжайте. Я люблю художественную прозу, особенно чужую.
— Он сказал, что управляет издательством, — выпалила Милена. — Что вы здесь редактором работаете, а бизнес фактически на нем. И что он не хочет устраивать скандал, чтобы не оставить вас без положения.
Оксана вскинула брови и даже хмыкнула.
— Вот это размах. Еще что?
— Что дом, где вы живете, он купил в браке. Что машина его. Что вы очень тяжело переживаете то, что у вас нет общих детей, и из-за этого стали холодной.
На слове «дети» у Оксаны внутри болезненно дернулось, но лицо осталось спокойным.
— А где вы познакомились?
— В ресторане «Панорама». Он был там с какими-то мужчинами, говорил про сделки, про тиражи, про поставщиков. Очень уверенный. Такой… взрослый, надежный.
— Надежный, — повторила Оксана. — Это прекрасно. А вы сами где работаете?
— Администратором в салоне красоты. Но я не из-за денег, если вы об этом. Я не содержанка. Мне от него ничего не надо.
— Кроме правды, — спокойно заметила Оксана.
— Да.
Оксана внимательно посмотрела на девушку. Та не играла. Ни наглости, ни театра. Перед ней сидела не охотница за чужим мужем, а человек, которого так же талантливо надули, как когда-то надули ее саму — только с другой стороны.
— Он говорил с вами о детях? — спросила Оксана.
Лицо Милены дрогнуло.
— Да. Сказал, что очень хочет большую семью. Что с вами у него не вышло, потому что любви уже нет. А ребенок… ребенок приходит туда, где есть жизнь, тепло, желание.
— Господи, какой у него словарь, — тихо произнесла Оксана. — Даже обидно, что не в литературе пропадает.
Милена вцепилась в сумку.
— Я беременна.
На этот раз Оксана все-таки замолчала надолго.
— Он знает?
— Нет. Я хотела сначала решить вопрос с разводом. Думала, скажу ему сразу, когда он будет свободен. Что теперь мы можем начать нормально. Без этой всей лжи.
Оксана встала и медленно подошла к окну. Во дворе разгружали пачки книг, водитель ругался с кладовщиком, ветер гонял бумажный стаканчик по асфальту. Мир снаружи был до оскорбительного обычным.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Тогда давайте решим вопрос с ложью.
— В каком смысле? — насторожилась Милена.
Оксана развернула к ней ноутбук.
— Вот сайт издательства. Учредители — мои родители. Директор — я. Не редактор. Не помощник. Не бедная зависимая жена. Директор. Дом, в котором мы живем, принадлежит моей семье. Машина оформлена на меня. В издательстве Павел не работает ни на какой руководящей должности. Вообще. У него обычная работа в снабжении в строительной фирме. Зарплата — без фейерверков.
Милена уставилась на экран так, будто текст мог от стыда переписаться обратно.
— Нет… он не мог так…
— Мог. Еще как. Но это не все. Хотите услышать остаток собственными ушами?
— Что вы собираетесь делать?
— Я собираюсь позвать вашего героя. А вы посидите рядом и послушаете, как талантливый мужчина выкручивается без декораций.
Оксана провела ее в маленькую переговорную с тонкой стеклянной перегородкой. Из нее кабинет был виден отлично, а звук проходил прекрасно.
— Сядьте здесь. Не выходите, пока я не скажу. И что бы ни услышали — держите себя в руках. И ради ребенка тоже.
— Я постараюсь, — еле слышно сказала Милена.
Вернувшись в кабинет, Оксана набрала номер мужа.
— Оксан, привет, — бодро ответил Павел. — Я занят, давай через час?
— Нет. Сейчас. Приезжай в издательство.
— Что случилось?
— Не по телефону. Через тридцать минут ты должен быть у меня.
— Я в области, у нас объект…
— Павел, — ледяным голосом перебила она, — если ты через тридцать минут не войдешь в мой кабинет, домой можешь не возвращаться.
Он помолчал.
— Ты чего завелась-то?
— Проверим, насколько тебе дорог дом. Жду.
Она сбросила вызов и села, сложив руки на столе. Внутри было пусто и звонко. Ни слез, ни истерики. Только злой, собранный холод.
Через двадцать пять минут Павел распахнул дверь.
— Оксана, ты чего творишь? — начал он с порога. — Я все бросил, примчался, чуть в пробке не поседел. Что за срочность?
— Сядь, — сказала она.
Он сел, не снимая куртки, и попытался улыбнуться.
— Ну? Что случилось?
— Я хочу поговорить о твоей личной жизни.
— В каком смысле? — моргнул Павел.
— В прямом. У тебя есть другая женщина?
Он рассмеялся — быстро, фальшиво.
— Ты серьезно? Это кто тебе такую глупость принес? Нет, конечно.
— Совсем нет?
— Оксан, ну что за бред? Я на работе с утра до ночи, потом домой. Когда мне, по-твоему, романы крутить? Между пробками и супермаркетом?
— Значит, ты мне верен?
— Разумеется. Я тебя люблю, если ты вдруг забыла. И вообще, это оскорбительно.
— Правда? — спокойно спросила Оксана. — А имя Милена тебе знакомо?
Павел замер. Даже не побледнел сначала — просто застыл, как человек, которому резко выключили воздух.
— Милена? — переспросил он слишком медленно. — Ну… мало ли Милен.
— Очень мало, судя по твоему лицу.
— Да не понимаю я, о чем ты.
— Не понимаешь? Тогда я освежу. Высокая, светлая, работает в салоне красоты, познакомились в «Панораме», ты рассказывал ей про издательство, про дом, про машину, про несчастную жену, которой не хочешь ломать жизнь.
Павел опустил взгляд.
— Черт.
— О, пошло движение мысли, — заметила Оксана. — Рассказывай.
— Это не так выглядит, как ты думаешь.
— Мужчина, которого поймали на вранье, всегда это говорит. Не тяни, у меня через час встреча.
— Мы просто познакомились. Случайно. Поговорили. Потом еще раз увиделись. Она… ну… легкая. С ней просто.
— А со мной сложно? — уточнила Оксана.
— С тобой все время как на экзамене, — вдруг раздраженно бросил он. — Ты, твои родители, ваше издательство, ваши деньги, ваши правила. В вашем доме даже тост нормально не скажешь — Валентина Сергеевна смотрит так, будто ты уже испортил ей сервиз.
— Не сервиз, а жизнь, — пробормотала Оксана. — Продолжай.
— Мне хотелось хоть где-то чувствовать себя не приложением к успешной жене. Не мальчиком из прихожей. Не тем, кто ездит на машине, которая ему не принадлежит, спит в доме, который не его, и за столом слушает, какой он еще сырой.
— Поэтому ты решил стать владельцем издательства в глазах любовницы?
— Не любовницы, — резко сказал Павел. — Не называй так.
— А как? Инвестиционный проект?
Он зло выдохнул.
— Я хотел понравиться. Хотел, чтобы мной восхищались. Чтобы смотрели не как на человека, которому повезло жениться, а как на мужчину, который сам чего-то стоит.
— И ты решил, что лучший способ доказать собственную состоятельность — соврать про мои деньги, мою должность и мою жизнь.
— Я не думал, что все зайдет так далеко.
— Восемь месяцев — это уже не «далеко»? Это прямо соседний регион. Что ты ей обещал?
— Что подам на развод.
— Когда?
— Ну… как получится.
— Гениально. А мне ты что обещал? — жестко спросила Оксана. — Что ты устал, что у тебя работа, что нужно потерпеть, что все наладится? Или это было из другого спектакля?
Павел провел ладонью по лицу.
— Оксан, я запутался.
— Нет, Паша. Ты не запутался. Ты заигрался. И теперь плохая новость: сказка кончилась.
— В каком смысле?
— В том, что Милена беременна.
Он резко поднял голову.
— Что?
— Ты прекрасно расслышал.
— Нет… не может быть.
— А у тебя все, что неудобно, сразу не может быть? Очень удобный дар.
Павел встал, прошелся по кабинету, потом снова сел.
— Она сказала тебе?
— Да. Пришла к жене любимого мужчины, чтобы ускорить твое благородное решение. Очень верила в ваше светлое будущее.
Он зажал пальцами переносицу.
— Черт… черт…
— И это, между прочим, еще не все. Она сейчас здесь. Слушает.
— Что?!
— Именно. Милена, заходите.
Дверь переговорной открылась. Девушка вышла бледная, но уже совсем другая — не растерянная, а собранная. Слезы у нее стояли в глазах, но голос, когда она заговорила, был ровным.
— Продолжай, Паша. Мне очень понравилась часть про твое «мужское достоинство».
— Милен, послушай…
— Нет, это ты послушай, — перебила она, медленно подходя ближе. — Я полгода оправдывала каждую твою задержку, каждый странный звонок, каждый перенос встречи. Я верила, что ты заперт в несчастливом браке и пытаешься выйти по-человечески. А ты, оказывается, просто трус с фантазией и чужой машиной.
— Не надо так, — поморщился он. — Я не хотел тебя ранить.
— Да? А как называется вот это все? Оздоровительная процедура?
Оксана молча стояла у стола и смотрела, как рушится сразу две версии ее собственной жизни. И удивительное дело — боль была, но рядом с ней уже сидело нечто похожее на презрение. Холодное, ясное и очень трезвое.
— Я тебе скажу, как это называется, — продолжила Милена, смахивая слезу. — Ты врал мне про все. Про работу. Про деньги. Про брак. Про развод. Про будущее. Ты даже свою мужскую тоску умудрился оформить в кредит за счет двух женщин сразу.
— Хватит делать из меня монстра, — вспылил Павел. — Я никого не заставлял. Ты взрослая женщина, сама знала, на что идешь.
— А ты взрослый мужчина? — усмехнулась Милена. — Что-то не заметно. Взрослый мужчина не рассказывает сказки про «я все решу», пока живет на территории жены и пользуется ее автомобилем.
— Вот именно! — неожиданно выкрикнул Павел, поворачиваясь уже к Оксане. — Именно это меня и достало! Ты, твоя мама, твой отец — у вас все «мое». Машина моя. Дом мой. Издательство мое. А я кто? Мальчик на побегушках? Удобный второй муж? Красивое приложение?
— Прости, — тихо сказала Оксана, — а ты хотел, чтобы я переписала на тебя бизнес за красивые глаза и хорошо выглаженную рубашку?
— Я хотел уважения!
— Уважение не выписывают в МФЦ вместе с пропиской, — отрезала она. — Его зарабатывают. А ты вместо этого рисовал из себя олигарха перед девочкой из салона.
— Не смей так о ней, — буркнул Павел.
— А ты не смей защищать меня от него, — холодно вставила Милена. — Я сама справлюсь.
Повисла тишина.
Потом Павел вдруг выпрямился, словно принял решение.
— Ладно. Хотите правду? Получайте. Да, я врал. Да, мне нравилось, что мной восхищаются. Да, я устал жить в доме, где меня оценивают по тому, сколько у меня своих квадратных метров. Но я никого не любил так, как Оксану. С тобой, Милена, мне было легко, красиво, приятно. Но это не семья. Я не собирался уходить.
Милена смотрела на него так, как смотрят на неожиданно заговорившую канализацию.
— То есть я для тебя была развлечением?
— Не развлечением. Просто… другой жизнью.
— Очень удобно, — кивнула она. — Дневная жизнь — жена, дом, статус. Вечерняя — восхищение, молодость, вранье. Ты не мужчина, Паша. Ты секонд-хенд без бирки.
Оксана едва не усмехнулась. Хорошая девочка. Язык на месте.
— А ребенок? — спросила Милена. — Это тоже «другая жизнь»?
Павел дернул плечом.
— Я не просил тебя беременеть.
— Ты и мозги мне не просил отключать, я сама справилась, — резко ответила она. — Но теперь слушай внимательно. После рождения ребенка я установлю отцовство официально. Через суд, если понадобится. И алименты ты платить будешь. По закону. Не из сказки, а из своей настоящей зарплаты.
— Еще докажи, что ребенок мой.
Милена шагнула к нему так резко, что он непроизвольно отшатнулся.
— Докажу. И не только это. У меня переписка, фотографии, чеки, даты, гостиницы, даже твои голосовые с этими дешевыми монологами про любовь. Ты мне, дурак, целый доказательный архив наговорил.
— Милена, — тихо сказала Оксана, — достаточно.
— Да, — выдохнула та, беря себя в руки. — Простите. Просто… мерзко.
Она повернулась к Оксане.
— Спасибо вам. Честно. Если бы я сегодня не пришла, я бы еще долго жила в этой лапше. А у меня теперь нет права жить в лапше.
— Идите домой, — мягко сказала Оксана. — И больше его не слушайте. Ни одного слова. Все только письменно, только по делу. И без красивых бесед под кофе.
— Поняла.
Милена посмотрела на Павла в последний раз.
— Ты даже не представляешь, как дешево выглядишь без вранья.
Она вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Павел сел обратно и вдруг заговорил другим голосом — усталым, почти жалобным.
— Оксан… ну вот и зачем был этот цирк? Ты унизила меня.
— Я? — переспросила она. — Поразительно. То есть это не ты полгода водил всех за нос, а я тебя унизила тем, что сняла декорации?
— Я ошибся. Да. Но это можно было решить между нами.
— Между нами ты решал это восемь месяцев. Очень продуктивно.
— Я готов все исправить.
— Как именно? — почти с интересом спросила Оксана. — Сотрешь у девушки беременность? Перепишешь переписку? Отменишь все, что наговорил? Или просто снова наденешь лицо хорошего мужа и начнешь носить мне кофе в постель?
— Я уйду с той работы, найду нормальную, съемную квартиру… докажу тебе, что могу.
— Паша, — перебила Оксана, — не надо сейчас включать мужчину, который внезапно прозрел. Ты прозрел только потому, что у тебя под ногами провалился пол.
— Но я люблю тебя.
— Нет. Ты любишь комфорт. Удобный дом. Машину. Стабильность. Ужин без аренды, постель без кредита и жену, которая умеет тащить на себе все — бизнес, быт, разговоры с родителями, счета, твое самолюбие. Это ты любишь. А меня ты использовал.
— Это неправда!
— Правда. И знаешь, что самое смешное? Я ведь долго переживала, что у нас нет детей. Ходила по врачам, сдавала анализы, считала дни, слушала твои «не переживай, все будет». А теперь смотрю на тебя — и думаю: слава богу. Меня от тебя жизнь уберегла.
Он смотрел на нее с каким-то злым недоверием.
— Ты сейчас специально бьешь побольнее.
— Нет. Я сейчас впервые говорю честно, без попытки сохранить фасад.
— И что? Все? Ты так просто выкинешь три года?
— Ты их уже выкинул. Я просто перестану делать вид, что не заметила.
Павел встал.
— Хорошо. И что ты хочешь? Развод?
— Разумеется. Официально. Без спектаклей. И без попыток делить то, к чему ты не имеешь отношения. Дом куплен моими родителями до брака, издательство оформлено не на тебя, машина — моя. Иллюзии можешь оставить себе, они легкие.
— Ты сейчас говоришь как твоя мать.
— Спасибо, это комплимент.
Он зло усмехнулся.
— Думаешь, одна останешься — и сразу счастье настанет?
— Нет, — спокойно ответила Оксана. — Но хотя бы воздух в доме станет чище.
— И куда мне идти?
— Куда хочешь. Сегодня соберешь вещи. Если будешь устраивать истерики — я вызову охрану. Если пропадет хоть один документ или техника — напишу заявление. Не потому что я кровожадная. Просто после тебя полезно все проверять.
— Ты вообще человек? — процедил Павел.
— Сегодня — да. Именно поэтому и выгоняю тебя, а не себя из собственной жизни.
Он еще постоял, словно ждал, что она сорвется, заплачет, кинется спасать брак. Но Оксана уже сидела за столом и открывала ежедневник.
— Это все? — спросила она.
— Ты пожалеешь.
— Возможно. Но недолго.
Он ушел, хлопнув дверью так, что дрогнула стеклянная перегородка.
Через минуту в кабинет без стука вошла Валентина Сергеевна.
— Ушел? — деловито спросила она.
Оксана подняла глаза.
— Ты все слышала?
— Лида слышала, бухгалтерия слышала, склад, думаю, тоже местами в курсе. У нас не консерватория, доченька. Тут стены тонкие, а новости быстрые.
Оксана неожиданно рассмеялась — резко, до слез.
— Мам, я только что развелась почти официально, а ты так говоришь, будто у нас просто поставщик опять сорвал сроки.
— А что, жизнь должна останавливаться? — пожала плечами мать. — Мужики приходят и уходят, а тираж надо сдавать в четверг. Кстати, я сразу тебе говорила: слишком гладкий.
— Спасибо за поддержку.
— Пожалуйста. Хочешь чай или коньяк?
— Чай. Если честно, коньяк сейчас меня превратит в колонку советов для несчастных женщин.
— Вот и не надо, — кивнула Валентина Сергеевна. — Нам дома таких колонок достаточно. Катя уже, наверное, билеты ищет.
Будто по заказу зазвонил телефон.
— Мам! — заорала Катя так, что Оксана отодвинула трубку от уха. — Я только что разговаривала с бабушкой. Это правда? Ты его выставила?
— Правда.
— Господи, ну наконец-то! Я думала, этот сериал никогда не снимут с эфира.
— Катя…
— Нет, подожди, дай мне выговориться. Я сейчас не злорадствую. Хотя немного злорадствую, не скрою. Но в основном я счастлива. Потому что этот человек меня с первого дня бесил так профессионально, будто проходил специальные курсы.
— Дочь, полегче.
— Мам, он все время смотрел на наш дом как квартирант с амбициями. И на тебя — как на удачную инвестицию. Прости, но это было видно даже коту. Хотя кот у нас дипломат и молчал.
Оксана устало улыбнулась.
— У нас нет кота.
— Вот именно. Даже воображаемый кот молчал, а я нет. Я приеду вечером.
— У тебя учеба.
— У меня мать развелась с балластом. Это уважительная причина.
— Не развелась еще. Только выставила.
— Тем более. Приеду с пирогом.
— Лучше без пирога.
— Тогда с нормальным вином и здравым смыслом. Люблю тебя.
— И я тебя.
Она положила телефон и посмотрела на мать.
— Знаешь, мне даже не больно так, как я думала.
— Потому что больно было давно, — просто сказала Валентина Сергеевна. — Просто ты называла это усталостью.
К вечеру Оксана приехала домой раньше обычного. В прихожей уже стоял чемодан Павла, рядом — пакет с его кроссовками и коробка с проводами, в которых он вечно путался. Сам он выходил из спальни с рюкзаком и лицом человека, который до последнего не верил, что его правда попросили на выход.
— Я заберу остальное потом, — буркнул он.
— Через нотариуса или по списку, — ответила Оксана, снимая пальто. — Просто так ты сюда больше не заходишь.
— Серьезно? Уже и замки поменяешь?
— Уже вызвала мастера.
Он усмехнулся.
— Ты все предусмотрела.
— Нет. Просто быстро учусь.
Тут в дверь позвонили. На пороге стояла Катя — растрепанная, в пальто, с пакетом продуктов и выражением лица, как у человека, который приехал не утешать, а контролировать демонтаж старой мебели.
— О, — сказала она, увидев Павла. — А я боялась опоздать к выносу тела. В переносном смысле, конечно.
— Катя, — предупреждающе сказала Оксана.
— Молчу, — кивнула дочь. — Но смотрю с удовольствием.
Павел схватил чемодан.
— Веселитесь. Только потом не плачьте.
— Мы уже отплакали авансом, — отрезала Катя. — Теперь у нас культурная программа.
Он вышел, громко хлопнув калиткой.
В доме стало тихо. Как-то непривычно, гулко, но легко.
Катя поставила пакет на стол.
— Я купила сыр, помидоры, хлеб и эклеры. На случай, если мы решим грустить, но красиво.
Оксана села на кухонный стул и вдруг выдохнула так глубоко, будто из нее вынули железный крюк.
— Я все время думала, что если это случится, я развалюсь.
— А ты не развалилась, — сказала Катя, наливая чай. — Ты просто наконец перестала держать на плечах чужого взрослого мальчика.
— Знаешь, что обиднее всего? — тихо спросила Оксана. — Не измена даже. Не эта девочка. А то, что я все время его оправдывала. Устает, переживает, комплексует, ищет себя… Как будто у нас кружок спасения недоформированных мужчин.
Катя прыснула.
— Мам, это вообще национальный вид спорта. Женщины у нас половину жизни лечат, донашивают и морально воспитывают мужиков, которые сами себе великие трагические герои. А потом удивляются, что сил нет.
— Очень смешно.
— Это не смешно. Это сарказм как средство выживания.
Оксана взяла чашку.
— Милену жалко.
— Жалко. Но она хотя бы вовремя увидела. И, судя по всему, не из тех, кто будет молча сидеть.
— Не будет.
— Ну и хорошо. Пусть теперь он попробует жить в реальности. Без чужой машины, без твоего дома, без этой своей пластиковой важности.
Оксана улыбнулась краем рта.
— Ты жестокая.
— Я наблюдательная.
За окном шуршал мартовский ветер, на кухне пахло чаем и сыром, где-то на втором этаже скрипнула половица. Обычный дом, обычный вечер, обычная семейная кухня. И при этом — все уже было другим.
Телефон Оксаны мигнул сообщением. Номер был незнакомый.
«Это Милена. Извините за позднее сообщение. Я просто хотела сказать спасибо. И еще — он сейчас звонил. Сначала просил прощения, потом говорил, что погорячился, потом намекал, что я все неправильно поняла. Я не ответила. Все только через адвоката или суд. Вы были правы».
Оксана показала сообщение дочери.
Катя присвистнула.
— О, да у девочки стержень. Хорошо. Значит, не пропадет.
Оксана посмотрела в окно и вдруг поймала себя на странной мысли: конец брака не выглядел концом жизни. Скорее — концом плохого ремонта, который тянулся слишком долго, пылил, раздражал и делал вид, что «еще немного, и будет красиво». А красиво, оказывается, стало только тогда, когда вынесли лишнее.
Она медленно отпила чай.
— Знаешь, Кать, у меня ощущение, будто я после долгого шума вышла в тишину.
— Это потому что в доме больше нет человека, который врал даже интонацией, — серьезно ответила дочь. — К тишине привыкают быстро.
Оксана кивнула.
И впервые за много месяцев ей не хотелось ни оправдываться, ни спасать, ни ждать, что взрослый мужчина однажды дорастет до правды. Хотелось просто жить. Работать. Спорить с типографией. Смеяться на кухне с дочерью. И утром проснуться в доме, где никто не играет роль хозяина чужой жизни.
А это, как выяснилось, было куда ценнее любой сказки про любовь.
Значит, я никому не нужна? — Не драматизируй, но так и есть, — ответила мать Елене