Она пришла не за вещами. Она пришла за тем, что плохо лежит, хорошо блестит и формально когда-то проходило мимо Виктора. Лидия это поняла сразу, как только увидела в глазке знакомый силуэт с пакетом, в котором обычно носят либо яблоки, либо чужую совесть.
— Ну конечно, — пробормотала она, засовывая ноги в разные тапки. — Утро, суббота, жизнь только начала притворяться терпимой, и вот тебе Галя. Как без неё, прямо день не считается.
Звонок повторился. Длинно, нагло, с тем самым нажимом, будто дверь обязана открыться сама и ещё извиниться.
Лидия щёлкнула замком.
— Чего трезвонишь? Пожар, потоп, конец света?
— Здравствуй, Лидочка, — сказала Галина с таким лицом, будто приехала не в двушку в Химках, а принимать в дар историческую усадьбу. — Я к тебе по делу. Надо перебрать Витины вещи.
— А что, он сам уже разучился открывать шкаф?
— Не остри. Ты прекрасно понимаешь, о чём я.
— Я прекрасно понимаю только одно: полгода он живёт у своей крашеной администраторши из фитнес-клуба, а в мой дом почему-то ходишь ты. Очень удобная схема. Один сбежал, другая инвентаризацию проводит.
Галина вошла, даже не спросив разрешения, и поставила пакет на табурет так уверенно, как ставят сумку люди, которые ещё пять минут назад мысленно вынесли отсюда полквартиры.
— Я не собираюсь ругаться, — сказала она. — Я хочу по-человечески. У брата здесь остались его вещи. Его память. Его часть жизни.
— Галя, не начинай вот это своё «по-человечески». У тебя после этой фразы обычно исчезает либо техника, либо посуда, либо нервы у окружающих.
— Сервиз, между прочим, мамин.
— А холодильник чей? Тоже мамин? Или, может, табуретки от прадеда? Давай уж сразу весь каталог.
Галина уже стояла у шкафа на кухне и смотрела на чашки так, будто сейчас назначит им нового хозяина.
— Ты всё равно этим не пользуешься.
— Конечно. Я тут сижу по вечерам, воздухом питаюсь, чай в ладонях завариваю.
— Не передёргивай. Я говорю про вещи, которые были в семье до тебя.
— До меня, Галя, была советская стенка, дефицит колбасы и привычка не лезть в чужую жизнь без стука. Жаль, последнее в вашей семье не прижилось.
Галина обернулась, поджала губы.
— Лида, ты сейчас на нервах. Я понимаю. Тебя бросили некрасиво. Но это не повод срываться на мне.
Вот тут у Лидии внутри что-то нехорошо хрустнуло. Не громко. Не театрально. Просто как тонкая пластмасса под каблуком.
— Меня не бросили, — медленно сказала она. — От меня, если уж называть вещи своими именами, сбежал сорокадевятилетний человек в кедах, который внезапно решил, что ему снова двадцать семь, а я обязана это принять с достоинством. Но даже это не повод тебе шастать по моему дому и делить ложки по степени родства.
— Дом не только твой.
— Ошибаешься. Квартира моя, приватизация на меня, ремонт за мои деньги, кухня в кредит — на мне, стиралка — на мне, даже этот дурацкий серый диван, который твой брат выбрал со словами «практично и не жалко», тоже на мне.
— А Витя здесь жил.
— И что? Участковый тоже тут был два раза. Теперь ему шкаф отдать?
Галина шумно выдохнула и открыла дверцу буфета.
— Вот это я заберу.
— Что «это»?
— Набор тарелок. И хрустальные бокалы.
— С чего вдруг?
— С того, что они от мамы.
— Ты уже третий раз за две минуты воскресила свою маму для дележки имущества. Давай так: то, что твоя мама реально дарила лично тебе, ты можешь забрать из своей квартиры. Здесь — моё.
— Ты совсем с ума сошла? Мы же семья.
— Нет, Галя. Семья — это когда тебе звонят, как ты после развода спишь и ешь ли вообще. А не когда приходят с пакетом и взглядом таможенника.
Галина усмехнулась.
— Ну конечно. Теперь ты жертва. Всю жизнь была тихой, удобной, а тут вдруг характер проснулся.
— Характер у меня давно был, просто я его держала на цепи. Потому что у меня муж, ребёнок, работа и не было времени каждую субботу участвовать в вашем семейном цирке.
— Не надо называть нашу семью цирком.
— А как? Драма? Комедия положений? Балаган с выездом на дом?
Галина прошла в комнату, сразу к комоду.
Лидия увидела этот взгляд и закатила глаза.
— Только не говори, что теперь ты пришла за комодом.
— Именно за ним. Его отец делал.
— И привезли его мы с Виктором. На «Газели». В дождь. С тремя матами, двумя сорванными ручками и одной моей истерикой. Я это помню лучше, чем ты.
— Но комод семейный.
— У тебя всё семейное, что можно утащить без чека.
— Не хами.
— А ты не шарь по ящикам, как на распродаже.
Галина уже потянула ручку.
— Не трогай, — резко сказала Лидия.
— Да что ты мне указываешь в доме моего брата?
— В доме твоего брата? Ты это серьёзно сейчас сказала? Галя, у тебя потрясающий талант. Даже чужую квартиру произносишь с интонацией наследницы престола.
— А что, не так? Он здесь прописан.
— Прописка не даёт права вывозить мебель. И наглость тоже не даёт, хотя ты на неё явно делаешь ставку.
Галина медленно повернулась.
— Знаешь, почему он от тебя ушёл?
— Сейчас узнаю что-то новое о своей жизни, да?
— Потому что ты всегда была не женщина, а комбинат бытового обслуживания. Всё по графику: суп, носки, таблетки для кота, платежи, списки. С тобой жить — как в бухгалтерии. Он рядом с тобой состарился раньше времени.
— А рядом с вашей Леночкой из фитнес-клуба он, видимо, помолодел до уровня «скидка на шаурму по студенческому».
Галина фыркнула, но губы у неё дёрнулись.
— Ты язва.
— Нет. Я просто наконец перестала молчать.
— Поздно.
— Лучше поздно, чем всю жизнь выслушивать тебя, как прогноз погоды с примесью яда.
Лидия стояла посреди комнаты и чувствовала, как дрожат пальцы. Не от страха. От злости. От накопленного за годы, когда Галя заходила без звонка, оценивала шторы, ковыряла ложкой салаты на семейных застольях и обязательно вставляла что-нибудь вроде: «Ну у вас, конечно, скромно, но чистенько».
— Лида, — протянула Галина уже мягче, и это было хуже всего, — я ведь не враг. Я помочь пришла. Ты одна. Тебе тяжело. Витя неизвестно когда опомнится. Я хотя бы разберу его вещи, чтобы тебе не мозолили глаза.
— Не смеши меня. Ты не вещи разбираешь. Ты выгоду ищешь.
— Какая выгода в старом комоде?
— Такая же, как в «старой» стиралке, на которую ты косишься уже второй визит.
— У меня, между прочим, сломалась.
— Очень сочувствую. Но мои трусы это обстоятельство не обязаны оплачивать.
— Вот видишь, с тобой невозможно разговаривать.
— А со мной и не надо разговаривать так, будто я плохо охраняемый склад.
Галина поджала губы и села в кресло, как человек, который собирается выдавать семейную правду оптом.
— Олеся тоже на меня волком смотрит.
— Потому что она всё помнит.
— Что именно?
— Как ты в её четырнадцать сказала: «Лишь бы не выросла такой же серой, как мать». Помнишь?
— Господи, да я в шутку!
— У тебя всё в шутку. И шпильки в шутку, и хамство в шутку, и попытка вынести чужую вещь — тоже, наверное, развлекательный жанр.
— Не надо драматизировать.
— Это ты не надо. У тебя любое хамство называется «я прямой человек». Нет, Галя. Ты не прямая. Ты просто привыкла, что тебе всё сходит.
Галина встала.
— Хорошо. Раз ты по-хорошему не хочешь, я тоже не буду. Я ещё вернусь. И уже не одна.
— Приходи хоть с оркестром.
— Я приду с юристом.
— Отлично. А я с тряпкой. После вас всё равно придётся мыть пол.
— Тебе смешно, а потом не до смеха будет.
— Вот это у тебя любимая фраза с девяносто восьмого года. «Потом не до смеха будет». И что? Я всё ещё смеюсь. Криво, правда, но стабильно.
— Ты одна не вывезешь.
— Проверим.
Галина взяла пакет, бросила ещё один взгляд на комод и вышла.
Лидия закрыла дверь и минуту стояла, прижавшись лбом к косяку.
— Ну и дура, — сказала она сама себе. — Надо было ещё на первом «я по-человечески» дверь захлопнуть.
Потом пошла на кухню, налила чай, села и открыла телефон.
— Олесь, — сказала она дочери, когда та взяла трубку. — Приезжай. Кажется, я больше не хочу быть приличной.
Олеся приехала через сорок минут. Влетела в квартиру, как будто собиралась не к матери, а на разборки с управляющей компанией.
— Где она? — с порога спросила дочь. — Уже приходила? Что взяла? Что сказала? Почему ты одна? Почему у тебя лицо как после собрания в школе?
— Потому что это и было собрание, только без классного руководителя, — буркнула Лидия. — Проходи. Чай будешь?
— Буду. И валерьянку тебе, если есть.
— Мне уже поздно валерьянку. Мне, кажется, пора что-то покрепче. Но пока чай.
Олеся стянула кроссовки, прошла на кухню и села так резко, что стул скрипнул.
— Рассказывай.
Лидия рассказала всё. Не красиво, не выверенно, а как шло: про пакет, про комод, про тарелки, про «тебя бросили», про «я вернусь с юристом».
Олеся слушала молча, только брови у неё поднимались всё выше.
— Мам, — наконец сказала она, — ты всё ещё удивляешься? Серьёзно? Эта женщина с детства тренировалась на кошках. Сначала на бабушке, потом на дяде Славе, потом на вас.
— Не начинай про кошек.
— Я и не начинаю. Я просто напоминаю. Помнишь, как она у вас после Нового года «случайно» увезла кухонный комбайн, а потом сказала: «Ой, я думала, вы мне его сами дали»? Я тогда ещё в девятом классе была и уже понимала, что у тёти Гали сбой в системе координат.
— Не говори это слово.
— Какое?
— Неважно. Просто не говори.
— Ладно. Суть ты поняла. Она не перепутала. Она проверяла, как далеко можно зайти.
— Я знаю.
— Нет, мам. Ты не знаешь. Ты знаешь умом. А надо уже руками. Бумажками. Замками. И камерой в коридор, потому что я ей не верю вообще.
— Думаешь, она реально припрётся с юристом?
— Конечно. Или с мужиком в пиджаке, который умеет говорить «в рамках правового поля» и пахнет просроченным одеколоном. Это их любимый типаж. Ты только, пожалуйста, не начинай снова мягко улыбаться и говорить: «Ну мы же родня».
Лидия усмехнулась.
— Ты думаешь, я настолько безнадёжна?
— Я думаю, тебя слишком долго учили быть удобной. И ты, прости, отлично училась.
— Спасибо, дочь. Поддержала.
— Я поддерживаю. Просто правду говорю. Ты всю жизнь сглаживала углы. Папе — чтобы не нервничал. Ей — чтобы не орала. Мне — чтобы я росла «в спокойной атмосфере». И что в итоге? Папа съехал без нормального разговора, тётя Галя считает твою квартиру филиалом склада, а ты сидишь и всё ещё оправдываешь людей, у которых совесть как пластиковая ложка.
— Красиво сказала.
— Я злая. У злых метафоры точнее.
Лидия поставила перед ней чашку.
— Он позвонил вчера, — тихо сказала она. — Представляешь? Не по поводу квартиры. Не по поводу вещей. Спросил, не осталось ли у него серого свитера. Говорит, «Лена любит, когда я в сером». Я чуть чайником в трубку не запустила.
Олеся закрыла глаза.
— Нет, ну это уже талант. Я думала, ниже он не опустится.
— Он ещё спросил, как я.
— И?
— Я сказала: «Нормально. Учусь жить без внезапных подростков в климаксе».
Олеся прыснула.
— Мам, вот! Вот это было хорошо. Продолжай в том же духе.
— А потом я ревела в ванной двадцать минут.
— Это тоже нормально. Главное — не открывай дверь Галине, пока ревёшь. А то она и слёзы твои попытается оформить как совместно нажитое.
Они проговорили до ночи. Про Виктора, который полгода назад сначала начал «задерживаться», потом покупать футболки поуже, потом вдруг заявил, что «хочет пожить для себя». Про Лену, у которой были белые кеды зимой и голос женщины, уверенной, что все чужие мужья просто плохо лежали. Про Галину, которая с первого дня делала вид, что Лидия в их семье — временное недоразумение.
Утром звонок прозвенел ровно в девять ноль пять.
— Началось, — сказала Олеся, отодвигая штору. — И да, у нас комбо. Тётя Галя плюс лысоватый экземпляр в кожанке. Поздравляю, предсказание сбылось.
Лидия открыла дверь.
— Я же говорила, что вернусь не одна, — торжественно произнесла Галина. — Это Сергей Павлович. Он юрист.
Мужчина кивнул так важно, будто уже как минимум три квартиры отсудил одним взглядом.
— Доброе утро, — сказал он. — Мы хотели бы произвести опись имущества, относящегося к гражданину Виктору Андреевичу.
— А я хотела бы кофе и другой сценарий жизни, — ответила Лидия. — Но, как видите, желания сбываются не у всех.
Олеся вышла из комнаты с папкой в руках.
— Прекрасно. А мы хотели бы увидеть документы, на основании которых вы здесь вообще рот открываете.
Галина фыркнула.
— Олеся, не вмешивайся.
— Поздно, тётя Галя. Я уже вмешалась в тот момент, когда вы второй раз явились делить чужое.
Сергей Павлович натянуто улыбнулся.
— Девушка, давайте без эмоций. Мы действуем в законном порядке.
— Замечательно, — сказала Олеся. — Тогда покажите доверенность от Виктора Андреевича. Или соглашение. Или решение суда. Ну хоть что-нибудь, кроме вашей уверенной походки.
Юрист кашлянул.
— У нас устное поручение.
— Устное поручение у вас может быть сходить в магазин за кефиром. А в чужую квартиру вы с устным поручением не заходите.
Галина шагнула вперёд.
— Не устраивай театр. Витя попросил забрать его вещи.
— Какие именно? — спросила Лидия. — Носки? Бритву? Серый свитер для Лены? Или сразу стиралку, комод и полку в ванной?
— Всё, что приобреталось в браке.
Олеся открыла папку.
— Отлично. Тогда слушайте медленно, раз уж утро. Квартира оформлена на маму до брака. Кухня оплачена мамой, вот договор. Техника — часть по чекам на маму, часть — подарки, вот выписки. Комод привезён из дома дедушки, но актов дарения, как вы понимаете, в девяносто шестом никто не оформлял. Зато есть фото, где мама с папой этот комод тащат, а вы, тётя Галя, стоите рядом и даёте гениальный совет «разверните боком». Очень ценный вклад.
— Хамка, — процедила Галина.
— Училась у лучших.
Сергей Павлович уже выглядел не так уверенно.
— Тем не менее, гражданин вправе претендовать на долю совместно нажитого имущества.
— Пусть претендует, — сказала Лидия. — В суде. Сам. Лично. Не через сестру, которая по шкафам ориентируется лучше, чем по совести.
— Лида, — голос Галины стал ледяным, — не надо доводить до некрасивого.
— А красиво было, когда он ушёл, оставив записку «мне нужно пространство»? Или когда ты через два дня пришла и сказала: «Ну ты держись, мужчины слабые»? Я тогда ещё подумала: какая ты заботливая. А теперь понимаю — ты уже тогда прикидывала, что можно унести первым.
— Да ты просто озлобленная.
— Конечно. Удивительно было бы после вашего семейного аттракциона сиять добротой и печь ватрушки.
— Не надо валить всё на меня! — повысила голос Галина. — Я, между прочим, брата спасаю.
Лидия прищурилась.
— От чего именно?
И вот тут Галина на секунду замялась. Совсем чуть-чуть. Но Лидия заметила. Олеся тоже.
— В смысле «спасаешь»? — сразу подхватила дочь.
— Не ваше дело.
— Нет уж, теперь наше. Ты второй день бегаешь по квартире, как оценщик перед распродажей. Давай, рассказывай, от чего спасаем великого Виктора Андреевича? От холода? От тоски? От алиментов, которых, кстати, не было? Или там что-то повеселее?
Сергей Павлович резко вмешался:
— Мы не обязаны обсуждать личные обстоятельства доверителя.
— Зато очень обязаны покинуть квартиру, — сказала Лидия. — Прямо сейчас.
Галина вдруг шагнула к комоду и положила на него ладонь.
— Этот я заберу.
— Убери руку, — тихо сказала Лидия.
— Это вещь моего отца.
— Убери руку.
— Ты не понимаешь, что потом будет поздно!
— Поздно будет тебе, если ещё раз откроешь мой ящик.
Галина сорвалась:
— Да потому что приставы придут, ясно?! Довольна? Придут! И вынесут всё, что не приколочено! А ты потом будешь бегать с этими бумажками и доказывать, что чайник твой, а не Витин!
В комнате стало тихо. Даже Сергей Павлович отвёл глаза.
Олеся первая нарушила паузу.
— Та-ак, — протянула она. — Уже интереснее. Какие приставы? Почему мама узнаёт об этом от тебя в прихожей?
Галина тут же поняла, что сказала лишнее, но было поздно.
— Ничего страшного. Обычные вопросы. Временные трудности.
— У кого? — спросила Лидия. — У Виктора?
— Ну а у кого ещё?
— И ты решила «спасти» его моим комодом?
— Не ерничай! Я хотела как лучше!
— Как лучше кому? Ему? Тебе? Или твоему сыночку Игорёчку, который вечно ввязывается в «перспективные схемы»?
Сергей Павлович поднял руку.
— Я думаю, на сегодня разговор закончен.
— О, нет, — сказала Олеся. — Теперь он только начался. Мам, дай телефон.
— Зачем?
— Проверим. Я же говорила тебе зарегистрироваться нормально и всё смотреть самой.
Через минуту она уже стояла у окна, быстро водя пальцем по экрану.
— Так, если у папы регистрация всё ещё здесь… Вот. Есть. Исполнительные производства. Три. Просрочки по кредитам. И ещё… интересно. Поручительство по займу на Игоря Галининого. Я сейчас неправильно прочитала, или ваш золотой мальчик опять устроил бизнес уровня «купи-продай воздух»?
Галина побледнела.
— Не смей лезть в чужие дела!
— В чужие? — Олеся даже засмеялась. — Вы сейчас серьёзно? Вы пришли выносить вещи из маминой квартиры, потому что ваш сынок повесил долг на папу, а папа, как всегда, сделал вид, что «само рассосётся». И это чужие дела?
Лидия смотрела на Галину и чувствовала, как внутри поднимается уже не просто злость. Что-то чище. Холоднее. Понятнее.
— Так вот почему ты прибежала, — сказала она. — Не из-за памяти. Не из-за брата. Ты просто хотела заранее вытащить всё, до чего дотянешься, пока сюда не пришли официально.
— Я хотела защитить семью!
— Какую именно? Свою? Тогда при чём тут мой дом?
— Витя подписал поручительство из-за Игоря, потому что ему обещали вернуть! Никто не думал, что так выйдет!
— А меня кто-нибудь спросил? — тихо спросила Лидия. — Когда он подписывал? Когда врал мне, что задержка зарплаты? Когда ты шептала ему по телефону «Лидке не говори, она раздует»? Думаешь, я не слышала? Я всё слышала, Галя. Я просто опять молчала. Дура была.
Галина вспыхнула.
— Не смей обвинять моего сына!
— А кого? Себя? Давай начнём с тебя, мне подходит.
В этот момент в дверь снова позвонили.
Все вздрогнули.
Олеся глянула в глазок и медленно расплылась в улыбке.
— А вот и вишенка. Мам, открывай. Только спокойно. У нас гости поинтереснее.
На пороге стояли двое: мужчина в форме службы судебных приставов и женщина с папкой.
Галина отшатнулась так резко, будто увидела школьную учительницу на встрече выпускников.
— Добрый день, — сказал пристав. — Здесь зарегистрирован Виктор Андреевич Соколов?
Лидия выдержала паузу и ответила очень ровно:
— Зарегистрирован. Но не проживает. Уже полгода. А вот его сестра как раз сейчас пыталась объяснить нам, что спасает семью. Проходите, если нужно составить акт. У меня как раз и свидетели есть, и документы на большую часть имущества.
Галина зашипела:
— Ты ненормальная! Ты зачем их впускаешь?
— Потому что, Галя, я устала жить в вашем вранье, как в старой маршрутке без окон. Душно, шумно и все делают вид, что так и надо.
Пристав вошёл, представился, попросил документы. Олеся уже выкладывала папку на стол с тем азартом, с каким обычно люди выигрывают спор, который давно мечтали выиграть.
— Вот право собственности на квартиру. Вот чеки. Вот выписки. А вот, кстати, — она подняла телефон, — сведения по производствам. И да, прошу зафиксировать, что гражданка Галина Андреевна пыталась до вашего прихода вывезти имущество без каких-либо законных оснований.
— Неправда! — вспыхнула Галина. — Я пришла помочь брату!
— Конечно, — сказала Лидия. — Как гиены помогают антилопе доесть траву.
Сергей Павлович, почувствовав, что запахло не гонораром, а протоколом, сделал шаг назад к двери.
— Мне, пожалуй, стоит уточнить некоторые моменты позже.
— Конечно, Сергей Павлович, — сладко сказала Олеся. — И запах смените. Ваш «законный порядок» пахнет паникой.
Галина смотрела то на приставов, то на Лидию, то на дверь.
— Ты специально, да? Ты решила меня унизить?
— Нет, — спокойно сказала Лидия. — Унизить тебя сегодня пыталась не я. Тебя унизила правда. Просто она, знаешь, приходит без звонка и с лицом похуже твоего.
Галина схватила свой пакет.
— Всё. Я с тобой больше не разговариваю.
— Какая трагедия, — ответила Лидия. — А я только привыкла.
— Ты ещё приползёшь к нам, когда он вернётся!
— К вам — точно нет. И если он вернётся, пусть сначала научится не быть приложением к чужой глупости.
— Ты пожалеешь.
— Уже пожалела. Много лет назад. Когда молчала.
Пристав попросил Галину представиться и остаться для объяснений. Та дёрнулась, но осталась. Олеся села за стол, как на первый ряд в кино. Лидия вдруг почувствовала такую ясность, будто кто-то вымыл изнутри окна.
Через сорок минут всё было уже не красиво, зато честно: зафиксировано, записано, проговорено. Сергей Павлович испарился. Галина, красная и злая, подписывала бумагу дрожащей рукой. Пристав объяснил Лидии, какие документы ещё стоит подготовить, чтобы не было проблем с вещами, и ушёл.
Когда дверь закрылась, Галина стояла в прихожей, как человек, у которого внезапно отобрали привычную роль.
— Думаешь, победила? — сказала она тихо. — Думаешь, ты теперь сильная?
Лидия посмотрела на неё устало, но уже без страха.
— Нет, Галя. Я не победила. Я просто перестала быть удобной. Для тебя это, наверное, одно и то же.
— Витя всё равно не выберет тебя.
— А я больше не участвую в этом отборе. Забирай себе этот приз. Только вместе с его долгами, твоим сыном и вашей семейной самодеятельностью.
Галина дёрнула подбородком.
— Ты всегда была никем без него.
Лидия открыла дверь.
— Ошибаешься. Это я только сейчас начинаю смотреть, кто я без вас всех.
Галина вышла, но уже на площадке обернулась:
— Он тебе не всё сказал.
— Вот это уже любопытно, — заметила Олеся из кухни. — Тётя Галя, давайте, договаривайте. Раз уж утро перестало быть скучным.
Галина усмехнулась нехорошо.
— Скоро сама узнаешь. Особенно когда найдёшь в шкафу синюю папку. Если, конечно, он и её не забрал.
Дверь захлопнулась.
В квартире стало тихо. Не пусто. Не страшно. Именно тихо.
Олеся первая нарушила молчание:
— Мам, у нас есть синяя папка?
Лидия медленно повернулась к шкафу в спальне.
— Кажется… есть.
Они нашли её на верхней полке, за коробкой с новогодними игрушками и старым пледом, который Виктор всё собирался выбросить, но так и не решился. В папке лежали договоры, выписки, какие-то распечатки, и сверху — конверт. На нём кривым, торопливым почерком было написано: «Лиде. Если Галя опять полезет раньше меня».
Олеся присвистнула.
— Ну папа, конечно, мастер драматургии под конец серии.
Лидия села на край кровати, осторожно открыла конверт и вытащила лист.
Пробежала глазами первые строки — и медленно подняла голову.
— Олесь…
— Что там?
Лидия посмотрела на дочь так, будто сама ещё не верила.
— Он переписал на меня свою долю в гараже и машине ещё три месяца назад. И подал заявление о снятии с регистрации отсюда. Просто… не довёл до конца. А ещё тут расписка.
— Какая расписка?
— Что деньги, которые он занимал «для друга семьи», на самом деле передавались Игорю через Галину. Под её подпись.
Олеся замерла.
— То есть…
— То есть твоя тётя не просто пыталась вывезти вещи до приставов. Она пыталась свалить на меня последствия своей аферы. И, похоже, Витя это в какой-то момент понял.
— И молчал?
Лидия горько усмехнулась.
— Ну а как же. Это же его любимый вид спорта.
Олеся взяла у неё лист, быстро прочитала и тихо сказала:
— Мам, это не конец. Это только начало.
Лидия встала, подошла к окну и увидела во дворе Галину. Та стояла у подъезда, нервно говорила с кем-то по телефону и всё время оглядывалась на их окна.
— Да, — ответила Лидия. — Теперь уже точно начало.
Потом повернулась к дочери, сжала в руках письмо и впервые за долгое время улыбнулась не из вежливости, не из привычки, а по-настоящему — жёстко, ясно, живо.
— Звони нотариусу, Олесь. А потом — Виктору. Пусть приезжает. Будем разговаривать. Все. И без фокусов. Потому что комод я ещё переживу. А вот чужое враньё, разложенное по папкам, — это уже мой любимый жанр.
Я с мужем развожусь, буду теперь жить у Вас, — с порога опечалила Вика своего брата и его жену