Галина Фёдоровна налила дочери чай и смотрела, как та сидит напротив — красивая, чужая, с телефоном в руках — и думала: вот она, моя девочка. Моя красавица.
Она растила Дашу одна — с сорока лет, когда поняла, что ждать больше некого, и поехала на море с единственной целью, и вернулась с тем, о чём мечтала двадцать лет. Пётр Игоревич, коммерческий директор завода какого-то, был хорош собой и не задавал лишних вопросов. Галина Фёдоровна не задавала тоже.
Даша росла любимой и единственной, и Галина Фёдоровна любила её той слепой любовью, которая всё прощает и ничего не требует. Она и сейчас любила — только эта любовь теперь была как старая вещь, которую не выбрасываешь, потому что привык, хотя давно уже не знаешь, куда её применить.
Даша приехала без предупреждения, как всегда. Позвонила снизу: открывай, я у подъезда. Галина Фёдоровна засуетилась — убрала со стола лекарства, задвинула под диван тапки, которые Оленька разбросала с утра.
Оленьке было восемь месяцев, она только научилась ползать и ползала со скоростью и целеустремлённостью, которые пугали Галину Фёдоровну.
За ней нужно было смотреть в оба, и Галина Фёдоровна смотрела, хотя колени у неё болели с утра до вечера, а спина после ночей на диване разгибалась по утрам медленно и с усилием.
Оленька спала в комнате. Даша пила чай и смотрела в телефон.
— Мам, — сказала она наконец, не поднимая глаз. — Я вот что хочу сказать.
Галина Фёдоровна ждала.
— Оленьку я тебе оставлю на постоянку. Ненадолго. Мне сейчас нужно личную жизнь устраивать, понимаешь? Не могу я с ребёнком на руках этим заниматься.
Галина Фёдоровна смотрела на дочь. Даша наконец оторвалась от телефона, посмотрела в ответ — прямо, без смущения, с тем выражением, которое Галина Фёдоровна знала с тех пор, как Даше было лет пять: я всё решила, и лучше не спорь.
— Даш, — сказала она осторожно. — Мне уже шестьдесят три. Колени, ты знаешь. И пенсия — я же тебе говорила, сколько у меня пенсия.
— Ма. Ну не навсегда же. Всего на годик. Я устроюсь, замуж выйду — и сразу заберу. Мне же просто не с кем её оставлять. Да и как ты себе представляешь свидания такие? Ты же всё понимаешь…
Галина Фёдоровна посмотрела на закрытую дверь комнаты, за которой спала Оленька. Восемь месяцев. Светлые волосики, серые глаза — в кого, непонятно, Костя-гитарист был черноволосый, да и видела его Галина Фёдоровна всего два раза. Оленька улыбалась всем без разбору и тянулась к яркому. Галина Фёдоровна уже знала, как та смеётся — запрокидывая голову, всем ртом.
— А деньгами хоть немного будешь помогать на ребенка?..
— Мам, ты как маленькая. — Даша убрала телефон в сумочку — явно новую, Галина Фёдоровна таких никогда не имела. — Откуда у меня деньги? Я за квартиру полгода не плачу. Вот устроюсь нормально — всё отдам с лихвой.
Она уехала через час. Галина Фёдоровна стояла у окна и смотрела, как дочь идёт к машине — лёгкой походкой, не оборачиваясь, — и думала о том, что трёхкомнатную квартиру она отдала Даше три года назад. Сама переехала в эту однушку. Думала — молодой семье нужнее, у них ребёнок будет. Ребёнок появился, семьи не получилось, а квартира осталась у Даши.
Год прошёл. Потом ещё полгода.
Даша приезжала редко — раз в месяц, иногда реже. Привозила что-нибудь для Оленьки — игрушку, пакет с одеждой — и уезжала через час, иногда через два. Оленька сначала тянулась к ней, потом перестала. Смотрела на мать так, как смотрят на незнакомых людей, которые приходят в дом и уходят.
Галина Фёдоровна это видела и молчала.
На полтора года Даша приехала с новостями: познакомилась с Валерой, владельцем сети кофеен, серьёзный мужчина, перспективный. Оленьку, пожалуй, возьмёт чуть позже — Валера пока не знает о ней, не время говорить.
— Как не знает? — Галина Фёдоровна смотрела на дочь.
— Мам, ну ты пойми. — Даша говорила терпеливо, как говорят с человеком недогадливым. — Вокруг него девицы табунами ходят. Если я сразу скажу про ребёнка, он испугается и уйдёт. А вот когда привяжется — тогда другое дело.
— То есть ты собираешься выйти за него замуж, не сказав, что у тебя есть дочь.
— Временно. Всё ему скажу. Просто не сейчас.
Галина Фёдоровна хотела сказать что-то — что-то важное, что давно копилось, — но посмотрела на Дашу и поняла: бесполезно. Она всегда это понимала.
— Оленьке скоро два, — сказала она вместо этого. — Она мать родную с трудом узнаёт.
— Потерпи ещё немного. — Даша взяла сумочку. — Вот поженимся, скажу ему про вас, и сразу заберу.
Про свадьбу Галина Фёдоровна узнала случайно — Даша обмолвилась по телефону, что Валера сделал предложение. Галина Фёдоровна обрадовалась — по-настоящему, по-матерински, той радостью, которая поднимается сама, без разрешения. Начала думать, что надеть, что купить Оленьке. Позвонила Даше.
— Мам. — Даша помолчала. — Понимаешь, на свадьбе будет много народу. Его деловые партнёры, друзья. Все люди солидные.
— Ну и хорошо, — не поняла Галина Фёдоровна.
— Ну ты пойми. — В голосе Даши появилась та интонация — осторожная, чуть виноватая, за которой всегда стояло что-то неприятное. — Я ещё не сказала Валере. Ни про тебя, ни про Оленьку. И на свадьбе скажу тоже — не лучший момент. Вы лучше дома побудьте.
Галина Фёдоровна держала трубку и молчала.
— Ма, ну не обижайся. Это временно. Поедем в медовый месяц, там я ему всё расскажу — в спокойной обстановке, не на свадьбе же. Ты же понимаешь.
— Ну да, я понимаю, — сказала Галина Фёдоровна.
Она понимала.
Она понимала, что её не позвали на свадьбу единственной дочери. Что Оленька для Даши — что-то вроде неловкого факта, который удобнее держать в другой комнате. Что трёхкомнатная квартира, которую она отдала дочери когда та ещё была с Костей-гитаристом, никуда не делась и в планы Даши не входит её возвращать. Что деньги, которые она просила на Оленькины нужды, Даша за полтора года не дала ни разу — ни копейки.
Она всё это понимала. И всё равно сказала:
— Ладно, Даш. Езжайте с миром.
Вечером, когда Оленька уснула, Галина Фёдоровна сидела на кухне и смотрела в стол. На столе стояла чашка с остывшим чаем. Рядом лежали таблетки — от давления, от суставов, ещё что-то, она уже путалась. Пенсия кончалась в двадцатых числах, и последнюю неделю они с Оленькой жили на то, что оставалось от прошлого месяца.
Она думала о том, что когда Даша была маленькой, она читала ей на ночь — каждый вечер, без пропусков, даже когда уставала так, что едва соображала. Даша засыпала, а она ещё сидела у кроватки и смотрела на неё в темноте. Думала: вот оно, главное. Вот ради чего всё.
Оленька зашевелилась и захныкала за стеной. Галина Фёдоровна встала, пошла к ней.
Свадьба была в субботу. Галина Фёдоровна знала это. В ту субботу она встала рано, сходила в магазин, купила Оленьке йогурт и маленькую баранку. Они сидели за столом, и Оленька серьёзно жевала баранку, и Галина Фёдоровна смотрела на неё и думала: вот Даша сейчас в белом платье. Вот её ведут к алтарю. Вот гости пьют игристое и говорят тосты.
Она не разрешила себе плакать при ребёнке. Подождала вечера.
В больницу она попала через три недели после свадьбы.
Давление скакало давно, она знала — пила таблетки, не пропускала. Но в ту ночь что-то пошло иначе. Она успела позвонить соседке Тамаре — та прибежала, вызвала скорую, взяла к себе Оленьку.
В больнице сказали: нужна операция, что-то с печенью. Назвали сумму.
Галина Фёдоровна лежала в палате на четыре человека — окно выходило во двор, где росла старая берёза, она смотрела на берёзу и думала о деньгах. Таких денег у неё не было. Никогда не было. Квартиру она отдала дочери, сбережений не осталось — всё уходило на Оленьку, на лекарства, на коммуналку.
Даша приехала на третий день. Вошла в палату — в новом пальто, с сумочкой, как будто с прогулки. Села на стул у кровати. Посмотрела на мать.
— Как ты?
— Говорят, операция нужна. Срочно.
— Дорого?
Галина Фёдоровна назвала сумму.
Даша помолчала. Потом сказала:
— Я что-нибудь придумаю. Скажу Валере, что подруга просит в долг. Он добрый.
— Ты так и не сказала ему? — Галина Фёдоровна смотрела на дочь. — После медового месяца уже сколько времени прошло.
— Мам, не сейчас. Мы только обустраиваемся, всё такое. — Даша отвела взгляд. — Я придумаю с деньгами, не волнуйся.
— Даш. — Галина Фёдоровна говорила медленно, с паузами — слова давались с трудом. — Меня скоро может не стать. Ты уж Оленьку не бросай.
Даша посмотрела на неё — быстро, как смотрят на что-то неудобное, — и отвела взгляд снова.
— Не говори глупости. Всё будет нормально.
Она уехала через полчаса.
Галина Фёдоровна смотрела на берёзу за окном. Берёза стояла голая — ноябрь, листья давно облетели, только ветки на сером небе. Она думала об Оленьке у соседки Тамары. Тамара хорошая женщина, добрая, у самой внуки взрослые. Но это же чужой человек. Оленька там, наверное, скучает — она привыкла к Галине Фёдоровне, к однушке, к своей кроватке.
Деньги так и не нашлись.
Через две недели Галины Фёдоровны не стало. Операцию не успели сделать.
Тамара ждала три дня после этого известия. Звонила Даше — та не брала трубку, потом взяла и сказала: я разберусь, не лезь. На четвёртый день Тамара оделась, взяла Оленьку за руку и пошла в органы опеки.
Она была женщиной практичной и понимала: есть вещи, которые не в её силах, и есть люди, чья работа именно это.
В опеке записали, выслушали, пообещали разобраться.
Даша узнала об этом от инспектора, которая позвонила ей на следующий день — казённым голосом, с казёнными словами. Валера сидел рядом за столом, когда она отвечала на звонок. Он слышал только её сторону разговора — односложные ответы, паузы, в конце: да, я всё понимаю, я приеду.
Положила трубку. Долго смотрела в стол.
— Даш, — сказал Валера. — Что случилось?
Она подняла на него глаза. И он увидел в её лице что-то, чего раньше не видел — не страх даже, что-то мельче и некрасивее страха. Что-то вроде усталости от самой себя.
— У меня есть дочь, — сказала она. — Ей два с половиной года. Она сейчас в доме малютки.
Валера молчал долго. За окном шёл снег — первый, ноябрьский, мокрый, он таял не долетая до земли.
— Почему ты мне не сказала, — произнёс он наконец. Не спросил — просто сказал, как говорят что-то, ответ на что уже не важен.
— Я боялась, что ты уйдёшь и бросишь меня.
Он встал. Надел пальто. Взял ключи.
— Как ты могла?! Значит так, либо ты едешь туда завтра утром и забираешь её, — сказал он от двери, не оборачиваясь. — Либо я подаю на развод. Это не обсуждается.
Дверь закрылась тихо — без хлопка, что было почему-то страшнее хлопка.
Даша сидела одна за столом. За окном таял снег. Она думала о том, что всё пошло не так — всё не так, как она планировала, выстраивала, держала в голове эти три года. И думала ещё об Оленьке в доме малютки — о том, как та сейчас спит в чужой кроватке среди чужих детей, и нет рядом ни Галины Фёдоровны с её остывшим чаем и больными коленями, ни вообще никого своего.
Только вот чья это была вина — она бы не смогла сказать. Или не захотела бы.
За окном был вечер, обычный ноябрьский вечер, и снег всё шёл и таял, шёл и таял, не достигая земли.
«Твоя мать важнее меня?» — спросила я у мужа, когда увидела разграбленный шкаф, и его ответ решил всё