Галина проснулась от звонка. Телефон заливался тонкой трелью где-то в недрах комода. Она протянула руку, нащупала гладкий корпус.
— Галка, ты? Мы завтра приедем.
Голос свекрови разрезал утреннюю дремоту. Галина привстала на кровати. Рядом сопел Толя — лысина блестела в полумраке, как маленькая луна.
— Вы? Но мы же не договаривались…
— А что, нам теперь по расписанию к сыну ездить? — Мила Афанасьевна рассмеялась. — Гриша тут грибов намариновал, привезем вам.
Галина откинулась на подушку. Конец июля, жара, и приезд свекрови — три обстоятельства, складывающиеся в одну большую неприятность.
— Толя, — Галина повернулась к мужу. — Завтра твои приезжают.
Толя что-то промычал, не просыпаясь. Галина смотрела на его круглый затылок и думала о том, что завтра ее квартира перестанет быть ее территорией.
Вражда между Галиной и свекровью началась шесть лет назад — в тот день, когда Толя привел ее знакомиться с родителями. Мила Афанасьевна — статная женщина с крупными чертами лица — окинула взглядом будущую невестку.
— Что-то худовата ты для матери семейства, — оценивающе оглядела её Мила Афанасьевна, подавая салат. — Толя у нас мужчина видный, ему женщина с формами нужна.
Галина — острая на язык девушка с Урала — улыбнулась:— Интересно, а Григорий Семенович знает, что вы так пристально разглядываете молодых девушек? Или это только со мной вы такая внимательная?
Толин отец — поперхнулся вином. Толя уставился в тарелку.
Мила Афанасьевна замерла с ложкой в руке. Потом рассмеялась, громко и неестественно.
— Анатолий, где ты такую нашел?
— В библиотеке, — ответил Толя, не поднимая глаз.
— Я думала, в цирке, — Мила Афанасьевна положила салат в тарелку Галины. — Кушай, артистка.
Так и пошло. Каждая встреча превращалась в состязание, кто кого больнее уколет. Галина могла часами готовиться к очередному визиту, придумывая, что бы такое сказать свекрови, чтобы та прикусила язык. А Мила Афанасьевна — бывшая повариха заводской столовой — всегда находила, к чему придраться в гостях у Галины.
Если Мила Афанасьевна приходила в гости, она первым делом заглядывала в холодильник. Осматривала полки, качала головой:
— Что ж у тебя пусто так? Толя голодает, небось?
Если Галина с семьей приезжала к ним на дачу, Мила Афанасьевна заставляла стол тарелками:
— Кушай, Галя. Ты какая-то исхудавшая. Совсем не готовишь, поди?
— Готовлю, — отвечала Галина. — У меня все едят. И никто еще не жаловался.
— Никто, кроме твоего желудка. Какая женщина — такой и стол.
И начиналось. Кто как суп варит, кто как мясо режет, кто лук шинкует крупно, а надо мелко, кто чай заваривает не так, как следует.
Когда родился первенец — Гошка — война между невесткой и свекровью только усилилась. Мила Афанасьевна звонила каждый день с вопросами:
— Как кормишь? Ночью прикладываешь? А пеленаешь как? А запоры у него есть?
Галина отвечала односложно, из последних сил сдерживаясь. А потом научилась передавать трубку мужу. Толя — флегматичный, с вечной улыбкой в уголках губ — только кивал в трубку и приговаривал:
— Хорошо, мам. Да, мам. Понял, мам.
Когда родилась Лиза, Мила Афанасьевна стала приезжать без предупреждения — «помогать». Она расставляла банки по шкафам, переворачивала тряпки в ванной, передвигала мебель.
— Зачем ты их перекармливаешь? — говорила она, глядя, как Гошка уплетает котлету. — У ребенка желудок не резиновый.
— Это не ваше дело, — отвечала Галина. И добавляла сыну: — Ешь, Гошка. Тебе нужны силы, чтобы вырасти большим.
Маленькая Лиза обычно ела плохо. И тут Мила Афанасьевна разворачивалась к Галине:
— Вот. Перекормила старшего — младшая голодная ходит. Материнский инстинкт надо иметь.
В такие моменты Толя обычно начинал что-то насвистывать и уходил на балкон. Галина оставалась один на один со свекровью, сжимая кулаки под столом.
А после обеда, когда дети убегали играть, Мила Афанасьевна начинала мыть посуду. Демонстративно отмывала каждую тарелку, каждую ложку, словно до нее здесь жили дикари.
— Смотри, как надо, — говорила она. — Вот этой щеткой — не той, а этой. И под струей, а не в мыльной воде.
Галина молча наблюдала за ее движениями и думала о том, что когда-нибудь — когда-нибудь — она найдет способ поставить свекровь на место.
В то лето жара стояла необычная даже для июля. Плавился асфальт, чахли кусты под окнами. Галина работала на удаленке — бухгалтером в небольшой конторе. Толя возил детей в бассейн, а по вечерам все вместе они сидели на балконе с мороженым.
— Хорошо жить, — говорил Толя, глядя на закатное небо.
А Галина улыбалась и думала о том, что действительно — хорошо. Муж рядом, дети здоровы, работа идет. Свекровь далеко.
И вот теперь эта идиллия рушилась. Галина знала — Мила Афанасьевна приедет и начнется: не так сидишь, не так ешь, не так воспитываешь — всё ей надо прокомментировать.
— Толя, — Галина трясла мужа за плечо. — Ты слышал? Родители завтра приезжают.
Толя приоткрыл один глаз.
— Ну и ладно. Пусть едут.
— Как ты можешь быть таким спокойным? Ты же знаешь, чем это кончится.
Толя сел на кровати, потер глаза.
— Галь, ну хватит уже. Взрослые люди, а воюете, как дети. Мать просто веселая и забота у неё такая своеобразная.
— Забота не должна быть с зубами, — Галина подобрала с пола футболку. — Она же все контролирует! Даже то, как я суп варю!
— А ты не давай ей контролировать, — Толя потянулся. — Просто скажи, что по-своему варишь, и все.
— Я говорю! Каждый раз говорю! А она…
Галина махнула рукой. Бесполезно объяснять. Толя никогда не понимал, что происходит между ней и его матерью. Для него это были «женские глупости». Он смеялся, когда они спорили, подмигивал отцу: «Бабы дают!» — и уходил.
А отец — Григорий Семенович — только улыбался в усы и подливал в рюмки.
Они приехали после обеда — загорелые, шумные. Мила Афанасьевна — в цветастом платье, с новым цветом волос — почти фиолетовым. Григорий Семенович — в белой рубашке, с банками грибов.
— Вот, привезли вам дачных даров, — Мила Афанасьевна поставила сумку на стол. — Галя, ты похудела? Толя, ты кормишь жену?
— Она сама кого хочешь накормит, — усмехнулся Толя, обнимая мать.
— Вижу, как кормит, — Мила Афанасьевна покачала головой. — Кожа да кости.
Галина молча принимала объятия свекрови. От нее пахло знакомыми духами — свекровь просто забрала их у Галины в один из приездов.
— Проходите, — сказала она. — Чай будете?
— Чай — в такую жару? — Мила Афанасьевна скинула туфли. — Лучше кваску холодного. Есть у вас?
— Нет, — ответила Галина. И добавила, не удержавшись: — Но есть холодный борщ.
— Какой еще холодный борщ? — Мила Афанасьевна прошла на кухню. — А, это ты про свекольник? Я его терпеть не могу — кислятина.
— Это не свекольник, — Галина открыла холодильник. — Это борщ. Вчерашний. Холодный.
— Вчерашний холодный борщ — это не еда, — Мила Афанасьевна заглянула в холодильник через плечо невестки. — Это испорченный продукт. Я бы такое не стала есть.
— А я ем, — Галина достала кастрюлю. — И дети едят. И Толя.
— Толя с детства не любил холодное, — Мила Афанасьевна села за стол. — Правда, Толя?
Толя, который помогал отцу разгружать машину, не ответил.
— Ладно, — Мила Афанасьевна огляделась. — Где мои внуки?
— У соседей, — ответила Галина. — Сейчас позову.
Она вышла на лестничную клетку, чувствуя, как внутри закипает знакомая злость. Не успела приехать — и уже начала. Холодный борщ ей не нравится. А с Толей они ели и не морщились.
Когда Галина вернулась с детьми, на кухне уже хозяйничала свекровь. Она открывала шкафчики, доставала кастрюли, что-то бормотала себе под нос.
— Бабушка! — Гошка бросился к ней. — А ты мне привезла что-нибудь?
— Привезла, привезла, — Мила Афанасьевна обняла внука. — Вот устроюсь — покажу. Лизонька, иди ко мне, солнышко.
Лиза — четырехлетняя копия матери — спряталась за Галину.
— Иди, поздоровайся с бабушкой, — шепнула Галина дочери.
Лиза нехотя подошла к Миле Афанасьевне, позволила себя обнять.
— Вот так, — сказала Мила Афанасьевна, гладя внучку по голове. — Хорошая девочка. А теперь идите играть — бабушка будет обед готовить.
— Какой обед? — Галина встала в дверях кухни. — Мы уже пообедали.
— Сейчас только три часа, — Мила Афанасьевна включила воду. — Какой обед в три часа? Это полдник.
— У нас режим, — Галина подошла ближе. — Мы обедаем в два.
— Неправильный режим, — Мила Афанасьевна достала из сумки пакет с продуктами. — Обед должен быть в час. А это — перекус. Дети голодные, я же вижу.
— Они не голодные.
— Гриша! — крикнула Мила Афанасьевна. — Достань из машины арбуз! Я детям салат сделаю.
Галина сжала губы. Вот опять. Приехала на два дня и уже командует. Что готовить, когда есть, где стоять.
— Не надо салат, — сказала она. — Я сама решу, чем кормить детей.
— Да? — Мила Афанасьевна подняла брови. — И чем же ты их кормишь? Вчерашним борщом?
— И борщом тоже, — Галина взяла из рук свекрови пакет с продуктами. — Послушайте, Мила Афанасьевна, давайте договоримся. Вы — гость. Я — хозяйка. На моей кухне готовлю я.
Мила Афанасьевна на секунду замерла. Потом рассмеялась:
— Ну надо же. Хозяйка. А Толя что, не хозяин?
— Толя — хозяин, — Галина поставила пакет на стол. — Но готовлю здесь я.
— А я, значит, не могу для внуков приготовить? — Мила Афанасьевна скрестила руки на груди. — Для родных внуков?
— Можете, — Галина почувствовала, что теряет терпение. — Но сначала спросите, чего хотят внуки. И их мать.
— А что ты мне мешаешь? — Мила Афанасьевна развела руками. — Я просто хочу накормить детей. Нормальной едой.
На кухню вошел Толя. Он посмотрел на жену, на мать, почесал затылок.
— Что у вас тут?
— Да вот, — Мила Афанасьевна повернулась к сыну. — Хотела салат детям сделать, а твоя Галя меня с кухни гонит.
— Я никого не гоню, — Галина опустилась на стул. — Я просто хочу, чтобы меня спрашивали, прежде чем что-то делать на моей кухне.
Толя подошел к жене, положил руку ей на плечо.
— Галь, ну что ты? Мама просто хочет помочь.
— Вот! — Мила Афанасьевна победно вскинула руку. — Помочь! А она не дает.
Галина сбросила руку мужа с плеча.
— Ладно, — сказала она, вставая. — Делайте что хотите. Это же сына вашего кухня.
И вышла, хлопнув дверью.
К вечеру жара только усилилась. Открытые окна не спасали — горячий воздух стоял неподвижно, как вода в пруду.
Мила Афанасьевна хозяйничала на кухне — резала, варила, жарила. Григорий Семенович с Толей сидели на балконе, дымили и разговаривали о футболе. Дети играли в комнате. А Галина лежала с книгой на диване и думала о том, что завтра они уедут, и все вернется на круги своя.
Через час Мила Афанасьевна позвала всех к столу. Стол ломился от тарелок — салаты, котлеты, картошка.
— Садитесь, мои хорошие, — Мила Афанасьевна расставляла тарелки. — Сейчас поедим по-человечески.
Галина молча села за стол. Есть не хотелось — от жары и от обиды. Но она положила себе салат — не хотела нового скандала.
— Вкусно, — сказал Толя, жуя котлету. — Спасибо, мам.
— На здоровье, сынок, — Мила Афанасьевна улыбнулась. — Кушай. А то исхудал — одни кости.
— Нормальный он, — сказала Галина. — Не худой.
— Для мужчины — худой, — Мила Афанасьевна положила еще одну котлету в тарелку сына. — Мужчина должен быть крепким.
— Крепким — да, — Галина отодвинула тарелку. — Но не толстым.
— Ты на что намекаешь? — Мила Афанасьевна прищурилась.
— Ни на что, — Галина встала из-за стола. — Спасибо за ужин. Я пойду, посмотрю, что дети делают.
Утром Галина проснулась с твердым решением — приготовить что-то необычное. Что-то, что поставит свекровь на место. Показать, что она тоже умеет готовить. И не просто умеет — а по-своему, не так, как принято.
Она вспомнила семейный рецепт окрошки, который достался ей от бабушки. Без картошки, с яблоком и кусочками селедки. Уральская окрошка — не такая, как у всех, гордость их семьи, передававшаяся из поколения в поколение. Бабушка говорила, что этот рецепт ещё её прабабка готовила.
Мила Афанасьевна еще спала, когда Галина начала готовить. Она достала все ингредиенты, нарезала кубиками огурцы, редис, яйца. Отдельно положила нарезанное яблоко, отдельно — кусочки селедки.
— Что готовишь? — Толя вошел на кухню, потягиваясь.
— Окрошку, — ответила Галина. — Только по-особенному.
— Это как? — Толя заглянул в тарелки с нарезкой.
— Увидишь, — Галина улыбнулась. — Иди, буди родителей. Скоро завтрак.
Она достала квас из холодильника, налила в кувшин. Добавила горчицу, соль, сахар. Перемешала. Получилось остро, свежо.
Когда все собрались за столом, Галина начала сервировать. Поставила тарелки с нарезанными продуктами, кувшин с квасом.
— Что это? — Мила Афанасьевна с подозрением посмотрела на стол.
— Окрошка, — ответила Галина. — Только каждый сам себе накладывает, что хочет.
— А где картошка? — Мила Афанасьевна оглядела стол.
— Нет картошки, — Галина поставила последнюю тарелку.
— Окрошка без картошки? — Мила Афанасьевна рассмеялась. — Это не окрошка.
— Окрошка, — Галина села за стол. — Просто авторская. А картошку я отдельно сварила, сейчас подам — кто хочет, тот положит.
— Отдельно? — Мила Афанасьевна покачала головой. — Что за глупости? Окрошка — это окрошка. С картошкой внутри, с колбасой.
— А у меня — с яблоком и селедкой, — Галина начала накладывать себе в тарелку ингредиенты. — Попробуйте — вкусно.
Мила Афанасьевна с сомнением посмотрела на тарелки.
— Яблоко в окрошке? Это что за извращение?
— Не нравится — не ешьте, — Галина залила свою тарелку квасом. — Я никого не заставляю.
Григорий Семенович с интересом смотрел на стол.
— А по мне — интересно, — сказал он, накладывая себе огурцы и редис. — Давно хотел попробовать что-то новенькое.
— Правильно, пап, — Толя тоже начал накладывать.
Мила Афанасьевна фыркнула.
— Была бы открыта — все зубы бы растеряла.
Но тоже начала накладывать себе в тарелку — только огурцы, яйца и редис. Ни яблок, ни селедки.
Галина украдкой улыбнулась. Первый раунд остался за ней.
Все ели молча. Григорий Семенович первым нарушил тишину:
— А что, очень даже вкусно. Рыба бодрит!
Толя кивнул, прожевывая:
— Мне нравится. Свежо.
Мила Афанасьевна ела медленно, с каменным лицом. Потом отложила ложку.
— Нет, это не окрошка, — сказала она. — Это не пойми что.
— Это окрошка по-моему семейному рецепту, — Галина долила себе кваса. — Мне так нравится.
— Тебе может и нравится, — Мила Афанасьевна отодвинула тарелку. — А нормальные люди так не едят.
— Нормальные люди едят, — Галина почувствовала, как внутри снова закипает злость.
— Принято не просто так, — Мила Афанасьевна встала из-за стола. — А потому что так правильно. Окрошка должна быть с картошкой.
— Должна быть такой, какой человек хочет, — Галина тоже встала. — Это просто еда, а не религия. Да вот же она отдельно — положите себе сколько надо!
Мила Афанасьевна покачала головой.
— Я твою окрошку даже врагу не подам — усмехнулась свекровь громко, почти с весельем. А потом…
Галина медленно подошла к плите. Там стояла кастрюля с горячей картошкой. Кастрюля была горячей — из-под крышки шел пар.
Она взяла кастрюлю за ручки.
— Хочешь — я тебе её на голову надену, чтобы уже замолчала про неё — ешь, хоть объешься, только рот закрой — сказала она спокойно. — Горячая. Хватит прогреть голову.
Толя поперхнулся квасом.
— Понеслась! — выдавил он сквозь смех.
Григорий Семенович откинулся на стуле, наблюдая за развитием событий с интересом.
Мила Афанасьевна замерла, глядя на невестку с горячей кастрюлей в руках.
— Ну и ну, — сказала она, качая головой. — Совсем с Урала своего одичавшая. У нас, знаешь ли, кастрюлями не машут. Мы — люди культурные.
— Ещё слово про мою окрошку или мою семью — и я вам наглядно покажу уральское гостеприимство, — процедила Галина сквозь зубы.
— Да уж, повезло тебе, Толя, — усмехнулся Григорий Семенович. — Боевая жена досталась.
Толя смотрел на них, не зная, смеяться ему или вмешаться.
Галина швырнула кастрюлю на плиту.
— Я думала, мы семья, — сказала она тихо. — А оказывается — просто чужие люди под одной крышей.
И вышла из кухни.
Все разошлись по комнатам. Толя увел детей в парк. Григорий Семенович дремал в кресле. Мила Афанасьевна сидела на балконе, затягивалась — редкая привычка, которую она позволяла себе только в крайних случаях. А Галина смотрела в окно и думала о том, что никогда — никогда — не будет такой, как свекровь. Не будет лезть в чужую жизнь, указывать, как жить, что есть, как готовить.
К обеду все собрались на кухне снова. Молча сели за стол. Григорий Семенович достал из сумки бутылку, налил себе и Толе.
— За перемирие, — сказал он, поднимая рю..мку. — В стиле холодного супа.
Мила Афанасьевна фыркнула и ушла в комнату, хлопнув дверью.
Галина поднялась из-за стола и пошла к детям.
На кухне остался пар, запах селедки и отзвук молчания.
Толя смотрел на закрытую дверь комнаты, где скрылась мать, потом на дверь детской, куда ушла жена.
— Пап, — сказал он, повернувшись к отцу. — Почему они всегда так?
Григорий Семенович пожал плечами.
— Потому что похожи, — ответил он, разливая по второй. — Обе боевые. Обе упрямые. Обе — свое любят.
— А что нам делать? — Толя выпил залпом.
— Ничего, — Григорий Семенович улыбнулся. — Живи и радуйся. У тебя две сильные бабы. Это не каждому дано.
Толя покачал головой и пошел открывать окно. На кухне все еще стоял запах селедки — острый, соленый. Как отношения между его матерью и женой.
–Помогать надо той лошади, которая везет, – сказала мама