Когда свёкор Иван Петрович овдовел, он остался жить один в своей трёшке. Мы с Максимом снимали однушку на другом конце города, платили бешеные деньги за бетонную коробку с видом на стройку. Когда мы интересовались не нужна ли ему помощь, ответ был всегда одинаковый:
— Я сам справлюсь, — говорил он. — А после меня квартира ваша будет. Только помогайте иногда, ладно?
Мы и помогали. Я раз в неделю приезжала, борщ варила, холодильник набивала едой. Максим счета оплачивал — отец дал ему доверенность, чтобы сын мог коммуналку платить, документы всякие оформлять. Стандартная такая доверенность, на все случаи жизни.
Жили спокойно. Иван Петрович справлялся сам, только иногда жаловался на одиночество. А потом объявилась его сестра — тётка Валентина.
Позвонила как-то вечером в середине октября. Максим разговаривал с ней на балконе, а я слышала обрывки разговора:
— Максимка, я к братцу своему приеду. Помогу ему, поухаживаю. Всё-таки родная я ему, не могу я спокойно сидеть, зная, что он один тут.
На следующий день Максим заехал к отцу. Вернулся поздно вечером, усталый.
— Отец говорит, тётя Валя к нему переедет. Будет ухаживать.
Я удивилась:
— Ухаживать? Он же сам всё делает, ему помощь особо не нужна.
Максим пожал плечами:
— Говорит, что скучно всё же ему одному. Может, правда лучше будет, если кто-то рядом.
Я промолчала. Но внутри что-то сжалось. Интуиция, что ли.
Через неделю Валентина приехала. Я как раз была у свёкра, холодильник протирала. Дверь открылась — на пороге крупная баба лет под шестьдесят, с рыжими крашеными волосами, с тремя огромными баулами.
— Ой, братик! — заголосила она. — Совсем один тут сидишь! Ну ничего, я теперь за тобой присмотрю!
Иван Петрович поморщился, но промолчал. Валентина прошмыгнула внутрь, баулы в гостиную затащила.
Я познакомилась с ней, поговорили немного. Валентина была словоохотливая, рассказывала про свой город, про детей, про то, как скучала по брату. Всё вроде нормально. Но что-то в ней настораживало.
— Удобная квартирка, — сказала она. — Район хороший. Тут миллионов пять стоит небось?
Я промолчала. А свёкор буркнул что-то невнятное.
Первые две недели всё было тихо. Я приезжала раз в неделю, как обычно. Валентина суетилась на кухне, готовила, убиралась. Иван Петрович выглядел недовольным, но терпел.
— Как дела? — спросила я как-то.
— Да нормально, — буркнул он. — Только она всё «наш дом» говорит. «Наш холодильник», «наши окна». Раздражает.
Я насторожилась. Вот оно что-ли, началось?
На третьей неделе Валентина стала откровеннее. Максим приехал к отцу вечером, документы какие-то привёз. Я была дома. Он вернулся поздно, усталый.
— Как отец? — спросила я.
— Нормально. Тётя Валя просила меня помочь с пропиской.
У меня внутри всё оборвалось.
— С какой ещё пропиской?
— Ну, она говорит, что врачи тут хорошие. Ей к кардиологу надо, а в её городе очередь на полгода. Попросила прописаться.
— И ты что?
— Ну, я сказал, что подумаю.
Я села напротив него:
— Макс, не делай этого.
— Почему? Это же просто прописка. Формальность.
— Нет, — сказала я твёрдо. — Это не формальность. Если она пропишется, потом может через суд доказывать, что жила с твоим отцом, ухаживала за ним, была на иждивении. И после его смерти может требовать долю в квартире. Ты про такое слышал?
Максим нахмурился:
— Да брось. Тётя Валя не такая. Ей правда к врачам надо.
— Макс, зачем она спрашивала, сколько квартира стоит?
Он растерялся:
— Откуда ты знаешь?
— Твой отец сказал. Она в первый же день спросила про цену.
Максим помолчал, потом отмахнулся:
— Из любопытства, наверное.
Я поняла — разговор бесполезен. Слова не работают.
Через три дня Максим пришёл домой вечером. Лицо виноватое, глаза не поднимает.
— Что случилось? — спросила я, хотя уже всё поняла.
— Я прописал тётю Валю, — сказал он тихо. — Она так просила… Говорила, что ей правда нужно, что это временно…
Я молчала. Просто смотрела на него. Руки дрожали.
— Лена, ну что ты молчишь? Скажи что-нибудь.
— Ты пожалеешь, — сказала я спокойно. — Ты подставил своего отца и нашу семью.
— Да не подставил я никого! Это же просто бумажка!
— Это не бумажка, — я встала. — Это первый шаг к тому, чтобы отобрать у нас квартиру. Но ты всё равно не понимаешь.
Я ушла в комнату. Заперлась. Легла на кровать и думала, что делать.
Утром я поехала к свёкру. Он был один, Валентина куда-то ушла. Я села рядом с ним на кухне.
— Иван Петрович, вы знаете, что Максим прописал Валентину?
Он побледнел:
— Что?
— Она теперь здесь зарегистрирована. Максим оформил по доверенности.
Старик молчал. Потом тихо:
— Доверенность я давал на счета. Чтоб коммуналку платил. Не на это.
— Я знаю, — сказала я. — Но доверенность у него широкая. Там про регистрационные действия написано. Он формально имел право.
Иван Петрович встал, прошёлся по кухне. Лицо каменное.
— Я свою сестру знаю с детства. Она хитрая. Всегда что-то крутила. Думаешь, она правда к врачам приехала?
— Нет, — сказала я. — Думаю, она хочет зацепиться за квартиру.
Он кивнул:
— Тогда действовать надо быстро. Поехали в паспортный стол. Сейчас.
Мы приехали к нотариусу. Иван Петрович отозвал у сына доверенность, оформил новую — узкую, только на оплату счетов. Потом поехали в паспортный стол. Он написал заявление о снятии сестры с регистрации.
Сотрудница, молодая девушка в очках, изучила документы:
— Вы собственник?
— Да.
— Хотите снять с регистрации свою сестру?
— Да. Она прописалась без моего ведома.
— Понятно. Собственник имеет право снять любого. В течение трёх дней регистрация будет аннулирована.
Мы вернулись к его квартире. Валентина была дома, на кухне что-то готовила. Увидела нас, улыбнулась:
— А, вы откуда? Я котлеты жарю, сейчас накормлю.
Иван Петрович прошёл на кухню, сел за стол:
— Валя, собирай вещи.
Она замерла:
— Что?
— Я тебя снял с регистрации. И доверенность у сына отозвал. Ты здесь больше не прописана.
Лицо Валентины исказилось:
— Ты спятил?! Я ради тебя приехала! Ухаживаю! Я родная сестра!
— Родная сестра не врёт, — сказал старик. — Родная сестра спрашивает, а не действует за спиной. Ты думала, я не понял, зачем тебе прописка?
Валентина молчала. Потом начала быстро, сбивчиво:
— Я не… Мне просто к врачам… Я ни на что не претендую!
— Хватит, — остановил её Иван Петрович. — Ты на похороны моей жены не приехала. Сказала — денег нет. А тут три баула привезла, шмотки дорогие. Думаешь, я слепой?
Валентина развернулась, ушла в гостиную. Я последовала за ней. Молча достала её баулы, начала складывать вещи.
— Ты! — закричала Валентина. — Это ты настроила брата против меня!
Я выпрямилась:
— Валентина, вы приехали ухаживать. Ухаживать можно без прописки. Если намерения честные.
— Я столько сделала!
— Вы делали для себя, — сказала я спокойно. — Обживались. А мы вовремя поняли.
Через двадцать минут баулы стояли в прихожей. Валентина, красная, злая, схватила их и вышла. Дверь захлопнулась.
Вечером Максим приехал к отцу. Я была там. Он увидел, что Валентины нет, побледнел:
— Где тётя Валя?
— Уехала, — сказал Иван Петрович. — Я её снял с регистрации. Доверенность у тебя отозвал. Впредь без моего ведома ничего не делай.
Максим сел. Молчал долго. Потом тихо:
— Пап, прости. Я не думал…
— Вот именно, — сказал старик. — Не думал.
Максим посмотрел на меня:
— Лен…
— Потом поговорим, — сказала я.
Дома я сказала ему всё, что думала. Долго, подробно. Он слушал, опустив голову. Не оправдывался. Просто повторял:
— Прости. Больше не повторится.
Прошёл месяц. Иван Петрович живёт один, как и хотел. Валентина не звонила. Только раз написала Максиму: «Предатель».
Он показал мне. Я сказала:
— Удали.
Он удалил.
А я подумала: сколько же таких, как Валентина? Которые приходят под видом помощи, обживаются, прицепляются. А потом уже не выгонишь.
Хорошо, что мы вовремя поняли.
Я получила наследство, но муж с матерью решили, что оно их и переписали на свекровь