— Можете не вступать в наследство, если вам эта жилплощадь не нужна

— Так я же не за квартиру помогала, — опешила она у нотариуса.

Случайно это вышло, а может высшая воля была, но стала она помогать одинокой старушке с первого этажа.

Прибрать, приготовить, сходить в магазин, да и поговорить, о чем душе угодно.

А соседка, перед тем, как Богу душу отдать, на Надежду Андреевну квартиру переписала.

— Ни стыда, ни совести! – Вера Кузьминична бросила телефон на покрывало. – Лучше б я вас по детдомам развезла!

Она вытерла кружевным платком пот с верхней губы.

— Дети? – спросила Надежда Андреевна, соседку по комнате.

— А кто еще? – платочек спрятался в рукаве. – Внуки, наверное, не знают, как меня звать!

— Поссорились? – спросила Надежда Андреевна, усаживаясь на кровати.

— Мирно жили, пока они на мое имущество глаз не положили, — с досадой проговорила Вера Кузьминична, — а потом прямо в глаза спрашивали, не зажилась ли я.

— Что ж ты их так воспитала? – Надежда Андреевна попыталась улыбнуться, но от боли вышла гримаса.

Вера Кузьминична, да и сама Надежда Андреевна не принимали гримасы на свой счет. Место было такое.

— Они меня сюда засунули, — тяжело вздохнула Вера Кузьминична, — думали, я им сразу все отпишу. И дом, и квартиру. А вот – фиг! Пусть еще помучаются!

— А я сама в хоспис оформилась, — проговорила Надежда Андреевна, — тяжело мне стало самой.

— Неужто и присмотреть некому? – Вера Кузьминична, понервничав, предпочла прилечь. – Дети-то есть?

— Как не быть, — Надежда Андреевна улыбнулась, — четверо.

— Тоже сдать хотели?

— Да, нет, — Надежда Андреевна тоже легла, — у них своя жизнь, свои дела. Забыть, может, не забыли, а времени на меня не было.

— Ну, лучше так. А то мои мне что ни день намекали, что мне на том свете прогулы ставят. Я поняла бы, если бы зятья с невесткой, а так родные же! Вот ни стыда, ни совести, прости Господи!

Когда Надежда Андреевна поняла, что самой себя ей обслуживать становится слишком сложно, решила найти себе место получше. В рамках пенсии, конечно.

А медицинское обследование при поступлении выявило множество заболеваний, которые и тянули ее к печальному финалу. Лечить пытались, но больше снимали симптомы и обострения.

— А у тебя и подруг не было, чтобы за тобой присмотрели? – спросила после дневного сна Вера Кузьминична.

Часто бывало так, что разговор продолжался спустя какое-то время. Люди пожилые уставали быстро.

— А они вперед меня поуходили, — продолжила беседу Надежда Андреевна, вспомнив, о чем говорили.

— Отстояла, стало быть, свою очередь, — понимая, кивнула Вера Кузьминична, — я тоже многих проводила.

Полежали в тишине.

— А я ведь богатейка! – проговорила Надежда Андреевна. – Если деньгами мерить, так целый олигарх!

— А может ты еще и дворянка? – с ухмылкой спросила Вера Кузьминична.

— Тут Бог миловал, а имуществом, знаешь, обзавелась.

Детки разлетелись из гнезда мамы Нади рано. Только на крыло вставали и сразу в путь.

Все четверо разбежались, только став совершеннолетними. И последней съехала Леночка. Замуж выскочила по большой любви за толстого чиновника.

А Надежда Андреевна в пятьдесят восемь лет осталась в квартире одна.

Работать работала, а домой ноги не несли. Случайно это вышло, а может высшая воля была, но стала она помогать одинокой старушке с первого этажа.

Прибрать, приготовить, сходить в магазин, да и поговорить, о чем душе угодно.

А соседка, перед тем, как Богу душу отдать, на Надежду Андреевну квартиру переписала.

— Так я же не за квартиру помогала, — опешила она у нотариуса.

— Можете не вступать в наследство, если вам эта жилплощадь не нужна, — проговорил мужчина с уставшим лицом, — только имущество еще никому не помешало.

А потом подруга Надежды Андреевны заболела, помочь просила, потому что дети за границей. И вторая квартиру упала к ногам через пару лет.

— И сколько ты их насобирала? – спросила Вера Кузьминична.

— Двенадцать и моя тринадцатая, — улыбнулась старушка.

— Вот она жестокая судьба, богатство есть, а жизнь все одно к концу подходит. Ни с собой не заберешь, ни на пару лишних лет не поменяешь…

Опять повисла тишина, грустная, обреченная.

— Пойду, коридоры песком посыплю, — проговорила Вера Кузьминична, вставая, — там у нас турнир будет, надо потренироваться, да посмотреть, кто там из конкурентов еще живой.

— Я потом за тебя поболею, — ответила Надежда Андреевна, а про себя добавила: «Если доживу…»

— А что я говорила?! – в комнату заглянула медсестра Зиночка. – Щечки розовые, глазки горят! Вот что значит, доктор другие таблеточки назначил!

— И правда, — отозвалась Надежда Андреевна, — получше себя чувствую. Только мы же понимаем, что не лечение это, а так, симптомы притушить. Все одно, конечная остановка не за горами.

— Надежда Андреевна, — строго сказала Зиночка, — отставить упаднические настроения! Мы еще с вами – о-го-го!

— Хорошая ты девочка, — проговорила старушка, — я ж на голову не скорбная, все понимаю.

— А вы еще другое поймите, — Зина присела на край постели, — лучше тут, в тепле, в сытости и под присмотром.

Отец у меня был. Все хорошо, да с бутылкой на «ты». Так его сердечный приступ во хмелю настиг, да на дороге. Упал в канаву, а нашли только через трое суток, – она вздохнула. – Лучше тут.

— Умеешь ты поддержать, а мне все одно грустно. Деток у меня четверо, всем позвонила, всем сказала, что не прошу ничего, а если б приехали проведать, так я бы только обрадовалась. А не едет никто.

Сыновья деловые, зазорно им, наверное, а дочки, вроде, и пообещали, а как видишь, — она сглотнула. – В одиночестве, стало быть…

— А вот тут вы не правы! У вас есть я! А еще весь персонал всегда с добром и лаской. Так и соседка ваша шорохов навела! Турнир шахматный затеяла, гроссмейстеров наших под орех разделывает!

— Ну, Кузьминична, если с хорошим задором, еще покоптит…

— Так и вы задором обзаведитесь. А насчет детей вы не грустите. Они же сами уже живут своими жизнями. Вышли в свет, да и пошли.

А то, что родителя не навещают, вы думаете, закон бумеранга просто так придумали? Вернется им!

— Хорошая ты, Зиночка! – улыбнулась Надежда Андреевна. – Пусть тебя судьба хорошим мужем наградит!

Она смутилась, покраснела и вышла из комнаты.

Вера Кузьминична турнир по шахматам выиграла, а на следующее утро не проснулась.

— Вечная тебе память, моя последняя подружка, — проводила соседку Надежда Андреевна.

А на следующий день пригласила нотариуса. На волю случая оставлять дела не хотелось, а даты ухода никто не знает.

Коля, на правах старшего брата сидел у самой двери, рядом примостился младший брат, а сестры сели напротив.

Приходили по одному, сдержанно кивали. Не было ни приветствий, ни объятий, ни улыбок. Что по крови, что по документам – родные люди, а на самом деле – чужие.

— Да-а, — протянул Коля, — вот и все.

Толя кивнул, Рита даже не шелохнулась, а младшая, Лена, терла платочком сухие глаза.

— А я все собиралась к ней съездить, — произнесла Лена, — не думала, что она так скоро.

— Так ей семьдесят восемь было, — сказал Толя, — она ж не бессмертная.

— А ты к ней ездил? – спросила Лена.

— Ну, у меня дел много было, по бизнесу, — растерянно ответил Толя.

— Никто к ней не ездил, — грубо ответил Коля, — а мои дети ее даже не знали.

— А ты этим гордишься, да? – с вызовом спросила Рита.

— Ты ж такая же, — бросил Коля, — как она тебе отказала квартиру разменять, ты ее из своей жизни вычеркнула.

— Интересно, а кому она квартиру отписала? – поинтересовался Толя.

— У нее она не одна, — сказал Коля, — ей соседка отписала за то, что мать за ней ухаживала.

— Нормально! Две квартиры – это уже серьезно! – Толя потер руки.

У него бизнес находился на грани существования, а капитала, чтобы его поддержать не было. А половина квартиры – это весомо!

— У нее еще может что-то быть, — произнесла Лена, — мама мне рассказывала, что она за одинокими стариками ухаживала, пока сама в силах была.

— А она не говорила, сколько чего? – поинтересовался Коля.

— Я не спрашивала, — растерялась Лена.

— Как всегда в своем репертуаре, — фыркнула Рита, — где-то за облаками и в розовых мечтах!

— Я предлагаю план, — Коля посмотрел каждому в глаза.

— Как нас всех обмануть? – спросила Рита, складывая руки на груди. – Помню я, как ты нас без конфет оставлял всякими штучками. Так сейчас нас динозаврами в шкафу не проведешь!

— Что за план? – спросил Толя, отмахиваясь от Риты.

— Короче, мать могла свое имущество разделить, как Бог на душу положит, а я предлагаю сразу договориться, чтобы всем досталось поровну.

— Это как? – не поняла Лена.

— Она могла разделить все в равных долях, — начал объяснять Коля, — а могла оставить кому-то одному или двоим.

— Лотерея, получается, — хмыкнул Толя.

— Поскольку мы все про нее забыли, то, если и получить, то должны поровну, а не так, как она в маразме решила. Поэтому я предлагаю все, что она нам оставила продать, а получившуюся сумму разделить на четыре части. Каждому по его доле.

— Боишься, что тебе она вообще ничего не оставила? – спросила Рита.

— Так и тебе рассчитывать не на что, — ответил колкостью Коля.

— Мне все равно, — ответила Лена.

— А мне – нет, — сказал Толя. – Но, если по справедливости, тогда я согласен. Это, как минимум, честно.

— Предупреждаю сразу, — сказал нотариус, когда заинтересованные лица расселись по стульям в кабинете, — все разборки, крики, претензии, драки вне этих стен.

Я всего лишь оглашаю последнюю волю умершей. А если вы себя не сможете сдержать, то тут есть охрана, которая вас выведет без особого пиетета.

Присутствующие кивнули.

Нотариус перелистывал бумаги с перечнем имущества и оценочной стоимостью, а дойдя до самого завещания, подозрительно хмыкнул:

— А Надежда Андреевна не оставила вам ничего. Все тринадцать квартир она распорядилась продать, а вырученные средства перечислить в центр детской онкологии. Можете покинуть кабинет.

Не было криков. Даже желания оспорить не было. Все понимали, что вот это на самом деле справедливо. Они, выйдя в свою жизнь, просто оставили мать. Можно сказать, бросили. Получилось, что они сами по себе, она сама по себе. Да и совестно было оспаривать завещание и претендовать на деньги для больных детей.

Они не были семьей, они не были родными людьми. Даже друзьями не были. Но какие-то зачатки совести Надежда Андреевна смогла вложить в их души.