Вера стояла у окна своей съемной квартиры и смотрела, как внизу, на тротуаре, Кирилл помогает его матери вытащить из багажника огромный продуктовый пакет. Светлана Марковна — так звали свекровь — приехала в гости на выходные. Третий раз за месяц. Вера сжала в руке край шторы, белые костяшки пальцев выступили отчетливо. Она знала, что сейчас начнется.
— Верочка, иди помоги! — донесся снизу голос Кирилла, и она выдохнула, разжала пальцы, пригладила волосы. Спустилась.
Светлана Марковна пахла сладкими духами и свежей выпечкой. Она прижала Веру к себе — полная, теплая, пышущая энергией женщина лет пятидесяти пяти, в вязаном кардигане цвета спелой вишни.
— Доченька моя, — Светлана Марковна отстранилась и придирчиво оглядела Веру. — Совсем исхудала. Небось, опять не ешь ничего? Кирюша говорил, что ты на работе пропадаешь.
Вера работала графическим дизайнером в небольшом рекламном агентстве, часто задерживалась допоздна. Кирилл преподавал в музыкальной школе, вел класс фортепиано. Познакомились они на концерте два года назад — Вера пришла одна, Кирилл играл в ансамбле. После концерта он подошел к ней в фойе, где она стояла, рассматривая афиши, и предложил выпить кофе. Она согласила не сразу — сначала посмотрела на его руки. Длинные пальцы пианиста, чистые ногти, никаких колец.
Встречались они год. Кирилл был из тихих — по вечерам садился за пианино, играл Шопена, она слушала из кухни, мыла посуду. Впервые за много лет ей казалось, что можно не держать ухо востро, можно расслабиться.
В тридцать три года за плечами у неё было что угодно — съёмные углы, мужчины, которые приходили и уходили, постоянное ощущение, что жизнь куда-то утекает, а ты всё бежишь и никак не догонишь. А тут Кирилл — надёжный, предсказуемый. Предложил пожениться без всякой помпы, в ЗАГСе, даже платье особое не покупать.
Она согласилась. Не потому что любила до безумия — просто устала. Хотелось уже где-то осесть, перестать дёргаться.
Они расписались. Светлана Марковна тогда приехала из Твери на два дня, привезла пироги, плакала от счастья, обнимала Веру и повторяла: «Наконец-то у моего мальчика есть семья». Вера тогда подумала, что ей повезло. Что у нее появилась та самая семья, которой у нее никогда не было.
Собственная мать, Евгения Львовна, на свадьбу не приехала. Прислала сухую поздравительную СМС и перевела пять тысяч рублей. «Желаю счастья. Мама». Вера не обиделась — она давно не ждала от матери тепла.
После развода родителей, когда Вере было двенадцать, мать словно заморозилась изнутри. Отец ушел к другой женщине, а Евгения Львовна замкнулась в себе, построила вокруг себя ледяную стену. Она работала бухгалтером, приходила домой поздно, ужинала молча, уходила в свою комнату. Вера росла в тишине. Без объятий, без разговоров по душам, без «как дела в школе, доченька?». Только «сделала уроки?», «поела?», «ложись спать».
Когда Вера поступила в университет и переехала в общежитие, она почувствовала облегчение. Мать не удерживала. Они виделись редко, по большим праздникам, переписывались формально. «Как дела?» — «Нормально. У тебя?» — «Тоже».
Евгения Львовна так и жила одна в своей трехкомнатной квартире на окраине Москвы, в старом панельном доме. Когда приватизировали жилье, она оформила на Веру половину — молча, без объяснений, просто прислала документы по почте. Вера расписалась, отправила обратно. Они не обсуждали это. Как и все остальное.
Светлана Марковна была полной противоположностью. Она обнимала, целовала, пекла пироги, звонила каждый день, интересовалась каждой мелочью.
Сначала Вера чувствовала себя неловко — такое количество внимания казалось избыточным, навязчивым. Но постепенно она привыкла. Даже начала ждать этих звонков, этих пирогов, этого «доченька моя». Ей хотелось верить, что так и бывает в нормальных семьях.
Сейчас Светлана Марковна прошла на кухню, сбросила обувь, повязала фартук и принялась раскладывать продукты.
— Я вам тут курицу привезла, домашнюю, у нас в Твери на рынке покупала, — она выложила на стол завернутую в газету тушку. — И творог свежайший, и сметану. Кирюша, доставай тарелки, сейчас я вам обед сделаю такой, пальчики оближете.
Кирилл послушно заметался по кухне. Вера прислонилась к дверному косяку, смотрела. Ее муж был высоким, сутулым, с тонкими волосами, которые уже начали редеть на макушке. Он носил очки в тонкой оправе, говорил тихо, двигался осторожно, будто боялся потревожить воздух. Рядом с матерью он становился еще меньше, еще тише. Послушным мальчиком.
— Верочка, а где у вас сковородка большая? — Светлана Марковна открывала шкафчики. — И масло подсолнечное? Ох, у вас тут такой беспорядок, надо разобрать все, по полочкам расставить.
— Не надо, Светлана Марковна, я сама, — Вера шагнула вперед, но свекровь уже вытаскивала кастрюли, мисочки, банки.
— Да что ты, доченька, мне не сложно. Я же вижу, ты устаешь на работе, некогда тебе за хозяйством следить. Вот я сейчас быстренько, и порядок будет.
Вера стиснула зубы. Кирилл, стоя у плиты, избегал ее взгляда.
Обед прошел шумно. Светлана Марковна рассказывала про соседей в Твери, про цены на рынке, про свою подругу Галю, у которой дочка недавно родила. Вера ела молча, Кирилл поддакивал матери, добавлял себе котлет. Светлана Марковна смотрела на них обоих влажными, счастливыми глазами.
— Красота, — выдохнула она. — Вот так и должно быть. Семья за одним столом.
После обеда Вера ушла к себе в комнату, села за компьютер — надо было доделать макет для клиента. Но сосредоточиться не получалось. За стеной слышался голос Светланы Марковны — она с кем-то разговаривала по телефону, смеялась. Потом загремели кастрюли, зазвенела посуда. Вера закрыла глаза, провела ладонями по лицу.
Вечером, когда свекровь наконец уехала, Кирилл лег на диван и включил телевизор. Вера села рядом.
— Кирилл, мне кажется, твоя мама приезжает слишком часто.
Он не отвел взгляда от экрана.
— Она просто скучает. Ей одной в Твери тяжело.
— Я понимаю, но…
— Вера, она моя мать. Неужели так сложно потерпеть пару дней?
Вера замолчала. Она не знала, как объяснить — что ей душно от этого присутствия, от этих объятий, от этого непрерывного вторжения. Что она чувствует себя не хозяйкой в собственном доме, а гостьей. Что ей нужна тишина, пространство, воздух.
Через месяц Светлана Марковна приехала снова. И снова. А в ноябре, когда Вера вернулась с работы, обнаружила свекровь на пороге — с двумя огромными чемоданами.
— Доченька! — Светлана Марковна расплылась в улыбке. — Я решила погостить подольше. Кирюша меня пригласил.
Вера посмотрела на мужа. Он стоял в коридоре, теребил в руках ключи.
— И на сколько? — спросила Вера тихо.
— Ну… недельки на две, наверное, — пробормотал Кирилл.
Две недели превратились в месяц. Светлана Марковна заняла их крошечную гостиную, где стоял раскладной диван. Она вставала рано, готовила завтраки, стирала, убирала. Вера возвращалась с работы и находила квартиру сияющей чистотой, холодильник набитым едой, а свекровь — хлопочущей на кухне.
— Верочка, я тебе платье постирала, то, серое, — говорила Светлана Марковна. — Оно у тебя в шкафу висело грязное.
— Спасибо, но не надо было. Я сама бы постирала.
— Да что ты, доченька, мне не сложно. Ты же работаешь.
Кирилл по вечерам садился за пианино — у них дома стояло маленькое цифровое пианино — и играл, уходя в музыку. Светлана Марковна сидела рядом, слушала, умиленно качала головой. Вера сидела в комнате, смотрела в окно на темные дворы, на желтые квадраты чужих окон.
Однажды вечером, когда они лежали в постели, Вера сказала:
— Кирилл, нам нужно поговорить.
— О чем? — он не открывал глаз.
— О твоей матери. Она живет у нас уже полтора месяца.
— И что?
— Кирилл, это наша квартира. Нам нужно личное пространство.
Он открыл глаза, повернулся к ней.
— Вера, она моя мать. Ей там, в Твери, плохо. Одной. Неужели ты не можешь войти в положение?
— Я вхожу. Но мы не можем жить втроем в двушке вечно.
— Почему нет? — он сел, нахмурился. — Раньше люди по десять человек в одной комнате жили. А у нас две комнаты.
— Две. Этого нам мало.
— Вера, ты эгоистка, — он встал, надел халат. — Моей матери некуда идти, а ты думаешь только о себе.
Он ушел на кухню. Вера осталась лежать в темноте, глядя в потолок.
Утром Светлана Марковна, наливая Вере чай, сказала:
— Верочка, Кирюша мне рассказал, что ты недовольна моим присутствием здесь.
Вера замерла с чашкой в руках.
— Светлана Марковна, я не…
— Нет-нет, доченька, я все понимаю, — свекровь накрыла ее руку своей ладонью, теплой и мягкой. — Молодым нужно побыть вдвоем. Я понимаю. Поэтому я решила: нужно купить свою квартиру здесь, в Москве. Чтобы быть рядом с сыном, но не мешать вам.
Вера почувствовала, как внутри что-то сжалось.
— Но для этого, — продолжала Светлана Марковна, — мне нужно продать свою однушку в Твери. Вы же понимаете, на эти деньги в Москве ничего не купишь. Даже студию. А я думала — может, мы объединим ресурсы?
— Что вы имеете в виду? — Вера отпила чай. Он был слишком горячим, обжег язык.
— Ну, у вас с Кириллом ничего своего нет, вы снимаете. Зато у тебя есть доля в квартире твоей матери. Три комнаты, вроде? На окраине, конечно, но все равно это деньги. Приличные деньги. Мы могли бы продать две квартиры — мою и твоей матери — и купить что-то хорошее. Двушку в приличном районе. Может, даже трешку, если повезет. И прописаться там всем вместе.
Вера поставила чашку.
— Нет.
— Доченька, ну подумай…
— Нет, Светлана Марковна. Это квартира моей матери. Я не могу ее продать.
— Но у тебя же там доля! Половина квартиры твоя!
— Юридически — да. Но фактически там живет моя мать. Это ее дом.
— А ей не жирно одной в трешке? — Светлана Марковна чуть нахмурилась. — Я вот всю жизнь в однушке прожила, и ничего. А у нее три комнаты. Могла бы и подвинуться ради дочери.
Вера встала.
— Нет. Разговор окончен.
Но разговор не был окончен. Вечером Кирилл пришел с работы мрачный.
— Мама мне рассказала про ваш утренний разговор, — сказал он, не снимая куртки.
— И?
— И я не понимаю, почему ты так категорична. Вера, это же выход! Мы могли бы купить свою квартиру!
— Кирилл, это квартира моей матери.
— У тебя там половина! По документам! Ты же сней вообще не общаешься!
— Но там живет она. Ей шестьдесят два года. Куда она пойдет?
— Снимет что-нибудь. Деньги будут. Или… ну, можно же договориться. Продать, купить что-то поменьше, а на разницу…
— Кирилл, ты слышишь себя? Ты предлагаешь мне выселить собственную мать!
— Я предлагаю тебе подумать о нашей семье! — он повысил голос, что было для него редкостью. — О нас! Вера, нам тридцать пять лет, а мы живем в съемной квартире! У нас ничего нет! А у твоей матери трешка, в которой она живет одна!
Вера смотрела на него — на его покрасневшее лицо, на сжатые кулаки. Она не узнавала его.
— Мне все равно, сколько у нее комнат, — сказала Вера медленно. — Я не буду трогать ее квартиру.
— Тогда ты эгоистка, — выпалил Кирилл. — Мама права. Ты думаешь только о себе.
Он ушел к матери в гостиную. Вера услышала, как они разговаривают вполголоса, потом Светлана Марковна что-то сказала громче, всхлипнула. Кирилл успокаивал ее.
Всю ночь Вера ворочалась, смотрела в потолок. Думала — как же так получилось? Год назад Кирилл был совсем не такой. Тихонько стихи ей читал вечерами, утром кофе варил, спрашивал — не холодно ли ей, не устала ли. А теперь смотрит как на чужую. Или хуже — как на помеху какую-то.
Хотя нет, может, он и тогда был такой же? Просто она не видела — как он при матери съёживается, как голос меняет, становится мальчишкой опять, хотя ему уже под сорок.
Встала рано, оделась потихоньку, чтобы не разбудить. Спустилась в метро, поехала на край города. Вышла — знакомые панельки, подъезд облезлый, во дворе качели покосились, никто их чинить не собирается. Поднялась на пятый этаж, подышала у двери — и нажала кнопку звонка.
Евгения Львовна открыла не сразу. Она стояла на пороге — невысокая, худая, с коротко стриженными седыми волосами, в старом халате. Смотрела на дочь без выражения.
— Вера, — сказала она. — Что-то случилось?
— Можно войти?
Мать молча посторонилась.
Квартира пахла старостью и тишиной. Тяжелые шторы, темная мебель, на подоконниках пыльные фикусы. В комнате матери — книжные полки до потолка, узкая кровать, застеленная выцветшим покрывалом. Вера присела на край дивана в зале.
— Чай будешь? — спросила Евгения Львовна.
— Нет. Спасибо.
Мать села напротив, сложила руки на коленях. Ждала.
— Мама, — Вера посмотрела на нее. — Свекровь предлагает продать твою квартиру.
Евгения Львовна не изменилась в лице.
— И?
— И купить что-то вместе. Объединив деньги. Она говорит, что тебе не нужна трешка.
— А ты что сказала?
— Что не буду. Но Кирилл… он настаивает. Говорит, что я эгоистка тогда получаюсь.
Мать помолчала. Потом встала, подошла к окну, посмотрела на серые дворы.
— Половина квартиры твоя, — сказала она глухо. — По документам. Ты имеешь право продать свою долю.
— Мама…
— Я не держу тебя. Если тебе нужны деньги — продавай. Я сниму что-нибудь.
Вера почувствовала, как горло сдавило.
— Почему ты так говоришь?
— А как мне говорить? — Евгения Львовна обернулась. В ее глазах Вера увидела что-то острое, болезненное. — Ты взрослый человек. Я не могу указывать тебе, что делать.
— Мама, я не хочу продавать твою квартиру!
— Тогда зачем ты приехала?
Вера не знала, что ответить. Зачем она приехала? Что она хотела услышать? Что мать скажет — не смей, это мой дом, я тебя вырастила? Что обнимет ее, прижмет к себе, скажет — доченька моя, не бойся, я с тобой?
Но Евгения Львовна стояла у окна, прямая, холодная, недосягаемая.
— Мне пора, — Вера встала.
— Хорошо.
Они не обнялись на прощание. Евгения Львовна проводила ее до двери, кивнула. Закрыла дверь тихо.
Вера спускалась по лестнице. Внутри все сжималось, превращалось в тугой, болезненный ком. Она вышла на улицу. Прислонилась спиной к стене подъезда, закрыла глаза.
Вечером, когда она вернулась домой, Светлана Марковна сидела за столом с каким-то журналом. Кирилл был в комнате.
— Верочка, — свекровь подняла голову. — Ты подумала о моем предложении?
— Да.
— И?
— Нет. Я не буду продавать квартиру матери.
Светлана Марковна вздохнула, закрыла журнал.
— Знаешь, доченька, я очень разочарована. Я думала, ты другая. Думала, ты понимаешь, что значит семья. А оказалось — нет. Ты холодная. Как твоя мать, наверное.
Вера застыла.
— Что вы сказали?
— Я говорю, что ты эгоистка. Твоей матери не жалко для тебя жилплощади, а ты цепляешься за нее, как будто это твое все. У тебя нет семейных ценностей, Вера. Поэтому ты и не можешь выйти замуж нормально.
— Я замужем.
— Пока что, — Светлана Марковна встала. — Но я не уверена, что Кирюше нужна такая жена. Жадная. Черствая.
Вера шагнула вперед.
— Уходите.
— Что? — свекровь растерялась.
— Уходите из моей квартиры. Прямо сейчас.
— Как ты разговариваешь со мной?! Кирюша!
Кирилл вышел из комнаты.
— Что происходит?
— Твоя жена выгоняет меня на улицу! — Светлана Марковна всхлипнула.
Кирилл посмотрел на Веру.
— Это правда?
— Да, — Вера стояла, скрестив руки на груди. — Я прошу твою мать покинуть эту квартиру. Сегодня же.
— Вера, ты с ума сошла? Сейчас вечер, куда она пойдет?
— В гостиницу. В хостел. Мне все равно. Но она больше не будет жить здесь.
— Тогда я тоже ухожу, — Кирилл шагнул к матери.
— Уходи.
Он замер.
— Что?
— Уходи. С ней. Собирай вещи.
— Вера…
— Я устала, Кирилл. Устала от того, что меня не слышат. Что в моем доме решают другие. Что мой муж выбирает что мне делать и как мнеделат. Уходите. Оба.
— Но это же… — он растерялся. — Это наша квартира.
— Нет. Это моя квартира. Договор на мое имя. Я плачу за нее. И я хочу, чтобы вы ушли.
Светлана Марковна схватила Кирилла за руку.
— Кирюша, пойдем. Видишь, какая она. Я же говорила. Пойдем, сынок.
Они собирали вещи час. Вера сидела на кухне, смотрела в окно. Слышала, как Светлана Марковна всхлипывает, как Кирилл что-то бормочет, как гремят чемоданы. Потом дверь хлопнула. Тишина.
Вера встала, прошлась по квартире. Пусто. Только ее дыхание, редкий скрип ламината. Она подошла к пианино, провела пальцами по клавишам. Беззвучно.
Ночью она не спала. Утром поехала к матери.
Евгения Львовна открыла, посмотрела на нее, сразу все поняла.
— Входи.
Они сидели на кухне, пили чай. Молчали.
— Я выгнала их, — сказала наконец Вера.
— Правильно сделала.
— Мама, я… — Вера почувствовала, как внутри все сжимается. — Я не знаю, как жить дальше.
Евгения Львовна посмотрела на нее долгим взглядом. Потом протянула руку, накрыла ладонью руку дочери. Впервые за много лет.
— Будешь учиться, — сказала она тихо. — Как я когда-то училась. После того, как отец ушел.
— Тебе было тяжело?
— Очень.
— Почему ты никогда не говорила об этом?
— Не умела. Не могла. Я думала, если начну говорить — развалюсь. Поэтому молчала. Работала. Растила тебя. Но молчала. И это была ошибка.
Вера почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.
— Я думала, ты меня не любишь.
— Я боялась любить, — Евгения Львовна сжала ее руку. — Боялась снова потерять. Как потеряла твоего отца. Поэтому отгородилась. От тебя тоже. И это самая большая ошибка моей жизни.
Они плакали обе. Тихо, не всхлипывая. Потом Евгения Львовна обняла дочь — неловко, осторожно, будто забыла, как это делается. Вера прижалась к ее плечу, почувствовала запах маминых духов, старой ткани халата. Тот самый запах детства, который она не помнила, но который был где-то глубоко.
— Оставайся здесь, — сказала мать. — Сколько нужно. Пока не решишь, что делать дальше.
— А как же ты?
— У меня три комнаты, — Евгения Львовна слабо улыбнулась. — Не жирно мне одной в трешке, как говорит твоя свекровь.
Вера осталась. Спала в своей старой детской комнате, где давно уже стояли шкафы с книгами. Мать достала старое постельное белье, застелила диван. Они ели вместе — молча, но это была другая тишина. Не холодная. Просто тихая.
Кирилл звонил несколько раз. Просил вернуться, извинялся, даже плакал в трубку. Вера слушала, не перебивая.
— Мама уехала обратно в Тверь, — говорил он. — Вера, давай попробуем еще раз. Я понял, что был неправ.
— Ты не был неправ, Кирилл, — ответила она спокойно. — Ты был собой. И я была собой. И мы не подходим друг другу.
— Но мы же любили друг друга!
— Нет, — Вера смотрела в окно, на голые ветки тополей. — Мы хотели любить. Это разные вещи.
Развод оформили тихо, без скандалов.
Вера осталась жить с матерью. Они учились разговаривать — осторожно, по чуть-чуть. Евгения Львовна рассказывала про отца, про то, как было больно. Вера рассказывала про свою жизнь, про работу, про то, как боялась одиночества.
Весной Вера сняла себе маленькую студию недалеко от работы. Но к матери приезжала каждую неделю. Они пили чай, смотрели старые фотографии, говорили. Учились быть матерью и дочерью заново.
Кризис среднего возраста у мужа