Свекровь меня травила. Буквально. Я поняла это в среду, когда проснулась в холодном поту, а комната вокруг медленно вращалась. Голова раскалывалась, во рту был привкус металла, руки дрожали так сильно, что я не могла удержать стакан с водой. Он выскользнул из пальцев и разбился о пол. Осколки разлетелись по линолеуму — острые, блестящие, как моя жизнь последние три месяца.
Это был уже четвёртый приступ за неделю.
Первый случился в понедельник, после ужина. Я списала на усталость — работала ночную смену в call-центре, вернулась домой утром и сразу уснула. Проснулась с тошнотой и головокружением, еле доползла до туа..лета.
Второй — во вторник, после обеда. Валентина Егоровна, моя свекровь, приготовила куриный суп. Я съела тарелку, а через час меня скрутило так, что я лежала на полу в ванной, обнимая белого друга и молясь, чтобы это закончилось.
Третий — в среду утром, после завтрака. Овсянка с мёдом. Обычная, невинная овсянка. А меня рвало три часа подряд.
И вот сейчас, четвёртый.
Я лежала на кровати, смотрела в потолок и думала. Медленно, с трудом продираясь сквозь пелену тошноты. Когда мне становилось плохо? После еды. Всегда после еды. Но не после любой еды. После той, что готовила Валентина Егоровна. После той, что она подавала мне лично.
Когда я готовила сама — всё было нормально. Когда мы с Денисом, моим мужем, ели в кафе — тоже. Но стоило поесть дома, из её рук — и начиналось.
Я попыталась отогнать мысль. Это параноя. Усталость. Стресс. Я же живу в квартире этой женщины уже три месяца, и она меня ненавидит — вот мне и кажется всё подозрительным.
Но мысль не уходила. Она сидела у меня в голове, тяжёлая, липкая, как паутина.
Мы переехали к родителям Дениса в августе. Временно, как он говорил. На полгода максимум. Деньги кончились — он сменил работу, зарплата упала, а съёмная квартира стоила слишком дорого для нас. Родители жили вдвоём в трёхкомнатной квартире. Одна комната пустовала.
— Поживём у них, накопим, а потом съедем, — уговаривал меня Денис. — Мама обещала не лезть, папа вообще спокойный. Всё будет нормально.
Но не было нормально.
Валентина Егоровна возненавидела меня с первого дня. Не сразу открыто — сначала исподтишка, мелкими уколами, замечаниями вскользь. Она смотрела на меня, как на грязь, принесённую сыном в дом. Как на ошибку, которую нужно исправить.
Она была высокой, сухощавой женщиной лет пятидесяти пяти, с короткими седыми волосами, уложенными волной, и тонкими губами, которые всегда были поджаты в презрительную складку. Руки у неё были жилистые, с выступающими венами, ногти острые, накрашенные бледно-розовым лаком. Она носила строгие блузки и юбки до колена, ходила по квартире бесшумно, как кошка, и всегда появлялась в тот момент, когда я меньше всего этого ожидала.
Первую неделю она придиралась к уборке. Я мыла полы — она находила разводы. Я вытирала пыль — она проводила пальцем по подоконнику и морщилась. Я готовила ужин — она пробовала и говорила: «Пересолено. Или недосолено. Или вообще несъедобно».
Вторую неделю она начала обвинять меня в том, что я трачу их деньги. Мы скидывались на продукты, но ей было мало. Она считала каждую ложку сахара, каждый литр воды. Если я задерживалась в душе дольше пяти минут — она стучала в дверь и кричала: «Сколько можно воду лить? Думаешь, бесплатно?».
Третью неделю она начала морить меня голодом.
Не прямо, конечно. Не так, чтобы можно было пожаловаться. Просто если в тот день готовила она — а по графику это было через день — то «забывала» позвать меня к столу. Или говорила: «Я готовила только на нас троих, тебя не ждала совсем». Или наливала всем суп, а мне не наливала половник, и когда я спрашивала — отвечала: «Закончился».
Я пыталась готовить сама. В свои выходные я вставала рано, шла на кухню, начинала варить или жарить что-то. Валентина Егоровна появлялась через пять минут. Становилась рядом, смотрела на меня с таким выражением лица, будто я резала кошек на её столе, а не чистила картошку.
— Что ты делаешь?
— Готовлю обед.
— А я сказала, что сегодня я готовлю.
— Но вы же вчера говорили…
— Я передумала. Убирайся ка с моей кухни.
И я уходила. Потому что спорить было бесполезно. Потому что Денис работал, а дома оставались только мы с ней, и она могла орать на меня час подряд, и никто бы не услышал.
Я начала покупать себе еду отдельно. Хлеб, йогурты, фрукты. Прятала в нашей комнате. Ела втихаря, когда свекровь не видела. Худела. За первый месяц я потеряла четыре килограмма.
Денис замечал. Спрашивал: «Ты в порядке? Ты какая-то бледная». Я отвечала: «Всё нормально, просто устала». Что я могла ему сказать? Что его мать меня ненавидит? Он бы не поверил. И мы были зависимы от них. От их квартиры, от их крыши над головой.
Я терпела.
А потом началась тошнота.
После четвёртого приступа я решила проверить.
На следующий день, в четверг, Валентина Егоровна готовила ужин. Я специально сказала, что есть не буду — мол, плохо себя чувствую. Она пожала плечами и накрыла на стол для троих: себя, мужа и Дениса.
Они поели. Разошлись по своим делам. Я осталась одна.
Я подошла к холодильнику. Открыла. Там стоял судок с остатками супа. Я налила себе тарелку. Разогрела в микроволновке. Села за стол.
Ела медленно, по ложке, прислушиваясь к себе. Живот, горло, голова. Всё спокойно. Никакой тошноты. Никаких спазмов.
Я доела и подумала: может, я действительно схожу с ума?
Но на следующий день, в пятницу, случилось вот что.
Валентина Егоровна приготовила макароны с котлетами. Позвала всех к столу. Я села, взяла вилку. А она подошла ко мне, взяла мою тарелку и понесла разогревать. Вернулась через минуту, поставила передо мной.
— Вот, я тебе подогрела, а то остыло. Тебе надо тепленькое кушать, а то ты плохо же себя чувствуешь последнее время, — сказала она с улыбкой.
Улыбка была натянутая, фальшивая. Я посмотрела на тарелку. Макароны дымились. Котлета лежала сверху, политая кетчупом.
Денис уже ел. Свёкор тоже. Я подцепила вилкой несколько макаронин. Поднесла ко рту.
И тут меня осенило.
Она специально унесла мою тарелку. Она что-то туда добавила. Пока разогревала. Что-то, от чего мне становилось плохо.
Я опустила вилку.
— Не хочу есть, — сказала я. — Аппетита нет.
— Как так нет? — Валентина Егоровна смотрела на меня в упор. — Ты же только что сама просила покушать.
— Передумала.
— Ешь. Не выбрасывать же.
— Не хочу.
— Ешь, я сказала!
Денис поднял голову от тарелки.
— Мам, если она не хочет…
— Это неуважение! — голос Валентины Егоровны стал громче и капризнее. — Я старалась, готовила, а она носом воротит!
— Извините, — я встала из-за стола. — Мне правда плохо. Я пойду полежу.
Я ушла в комнату. Легла на кровать. Руки тряслись. Сердце колотилось.
Я знала. Теперь я точно знала.
На следующий день я пошла в магазин электроники. Купила маленькую камеру. Размером с пуговицу. Продавец сказал, что она пишет восемь часов без подзарядки. Этого хватит.
В воскресенье, когда все ушли из дома, я прикрепила камеру к верхней полке кухонного шкафа. Так, чтобы она снимала стол и плиту. Включила запись.
В понедельник Валентина Егоровна готовила борщ. Я сидела в комнате, копалась в ноутбуке. Слышала, как она гремит кастрюлями, что-то напевает себе под нос. Потом позвала всех обедать.
Я вышла. Села за стол. Она разливала борщ по тарелкам. Мне — в последнюю очередь.
— Вот, держи, — протянула она мне тарелку.
Я взяла. Поела. Через час меня снова скрутило. Тошнота, головокружение, холодный пот. Я еле добралась до кровати.
Вечером, когда все легли спать, я забрала камеру. Скачала видео на ноутбук. Перемотала до момента, когда Валентина Егоровна разливала борщ.
И увидела.
Она налила борщ в четыре тарелки. Три поставила на стол. Одну — мою — оставила на плите. Подошла к шкафу. Открыла верхний ящик. Достала оттуда маленький пузырёк. Прозрачный, с белой крышкой. Открыла. Капнула в мою тарелку. Три капли. Чётко, аккуратно.
Закрыла пузырёк. Убрала обратно. Помешала борщ ложкой. Поставила тарелку на стол.
Я пересмотрела видео три раза. Чтобы убедиться, что мне не показалось.
Не показалось.
Я не спала всю ночь. Лежала в темноте, слушала, как Денис дышит рядом, и думала. Что это за пузырёк? Что она туда капала? Яд? Или что-то другое?
Надо идти к врачу. Сдать анализы. Понять, что у меня в организме.
Утром я встала раньше всех. Собралась тихо, чтобы никого не разбудить. Взяла сумку, документы. Вышла из квартиры.
Поликлиника открывалась в восемь. Я пришла к половине восьмого, ждала у дверей. Зашла первой. Попросила терапевта выписать направления на анализы — кровь, моча, биохимия. Врач, женщина лет сорока с усталым лицом, посмотрела на меня и нахмурилась.
— Вам плохо?
— Да. Тошнота, слабость, головокружение. Уже неделю.
— Беременность исключена?
— Да.
— Что ели?
— Домашнюю еду.
— Может, отравление. Сдайте анализы, придёте через три дня за результатами.
Я сдала кровь. Вышла из поликлиники, села на лавочку возле входа. Позвонила Денису. Он был на работе, взял трубку не сразу.
— Привет, что случилось?
— Мне нужно с тобой поговорить. Сегодня вечером. Это важно.
— Лена, ты меня пугаешь. Что стряслось?
— Вечером. Пожалуйста.
Вечером мы сидели в нашей комнате. Я показала ему видео. Он смотрел молча. Лицо его бледнело, челюсть сжималась. Когда видео закончилось, он откинулся на спинку стула и закрыл глаза руками.
— Господи, — прошептал он. — Это не может быть правдой.
— Это правда.
— Ты уверена, что это не… не монтаж? Не ошибка?
— Денис, ты издеваешься. Я сдала анализы, жду результатов.
Он встал. Прошёлся по комнате. Остановился у окна, смотрел в темноту.
— Я поговорю с ней.
— Нет, — я тоже встала. — Не надо.
— Как это — не надо? Она тебя травит, Лен!
— Я знаю. Но если ты сейчас пойдёшь к ней, она всё будет отрицать. Скажет, что я вру, что подделала видео. И ты… — я запнулась. — Ты ей поверишь.
Он обернулся ко мне. Глаза его были полны боли.
— Я не верю ей. Я верю тебе.
— Правда?
— Правда. Но что мы будем делать?
Я уже думала об этом. Всю ночь думала.
— Я уеду.
— Куда?
— К родителям. В Воронеж. На какое-то время. Пока ты ищешь квартиру.
— Лен…
— Денис, я не могу здесь оставаться. Я боюсь. Понимаешь? Я боюсь её. Боюсь есть, боюсь пить, боюсь выходить из комнаты. Я схожу с ума.
Он подошёл ко мне. Обнял. Я уткнулась ему в плечо и заплакала. Первый раз за все эти три месяца.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Хорошо. Поезжай к родителям после врачей. Я найду квартиру. Быстро. Обещаю.
Результаты анализов пришли через три дня. Врач вызвала меня в кабинет, посадила напротив себя, долго смотрела в бумаги. Потом подняла глаза.
— У вас в крови обнаружены следы ипекакуаны.
— Чего?
— Это растительный препарат. Вызывает рвоту. В малых дозах используется как отхаркивающее, в больших — как рвотное средство. У вас концентрация не критическая, но стабильная. Вы принимали что-то такое?
— Нет.
— Странно. Откуда же оно у вас в организме?
— Я знаю откуда.
Врач нахмурилась.
— Объясните.
Я рассказала. Не всё, но достаточно. Про свекровь, про еду, про камеру. Врач слушала молча. Потом кивнула.
— Вам нужно уходить из этого дома. Срочно.
— Я уже ухожу. Завтра.
— И идите в полицию. С этим видео, с результатами анализов. Это преступление.
Я кивнула. Но знала, что в полицию не пойду. Что толку? Денис прав — она всё будет отрицать, скажет, что это лекарство, что она просто лечила меня, а я неблагодарная. Адвокат растянет дело на годы. Доказать ничего не получится.
Мне не нужен суд. Мне нужно просто выжить.
На следующий день я собрала вещи. Одежду, документы, ноутбук. Всё, что влезло в один чемодан. Денис заказал мне такси до вокзала, купил билет на поезд до Воронежа.
Валентина Егоровна стояла в коридоре и смотрела, как я выношу чемодан. Лицо её было непроницаемым.
— Уезжаешь? — спросила она.
— Да.
— Надолго?
— Не знаю.
— Ну и правильно, — она скрестила руки на груди. — Нечего тут слоняться без дела.
Я посмотрела на неё. На её тонкие губы, на острые ногти, на холодные глаза. И подумала: она даже не понимает, что я знаю. Она думает, что выиграла.
— До свидания, Валентина Егоровна, — сказала я ровно.
Она не ответила.
Родители встретили меня на вокзале. Мама сразу заплакала — видимо, я выглядела ужасно. Отец молча взял чемодан, повёл к машине. Дома усадили за стол, накормили. Я поела немного — желудок ещё болел, аппетита не было.
— Что случилось? — спросила мама. — Ты похудела. Ты вся жёлтая. Лен, что с тобой?
Я рассказала. Не про отравление — не хотела их пугать. Но про свекровь, про унижения, про голод. Мама слушала, и лицо её каменело. Отец сжимал кулаки.
— Надо было нам раньше сказать, — проговорил он. — Мы бы тебя забрали.
— Я думала, справлюсь.
— Денис в курсе?
— Да. Он ищет квартиру. Как только найдёт — я вернусь.
— А если он не найдёт? — мама взяла меня за руку. — Если он останется с ней?
— Не останется, — я сказала это твёрдо, но внутри засела червоточина сомнения.
Первую неделю я просто спала. Организм требовал отдыха. Я спала по двенадцать часов в сутки, просыпалась разбитой, снова засыпала. Мама кормила меня бульонами, кашами. Я ела понемногу, но каждый день. Через неделю ко мне начал возвращаться аппетит. Через две — я перестала просыпаться с тошнотой.
Денис звонил каждый вечер. Рассказывал, как смотрит квартиры, как торгуется с арендодателями. Говорил, что скучает. Спрашивал, как я себя чувствую.
— Лучше, — отвечала я. — С каждым днём лучше.
— Я найду нам жильё. Обещаю. Ещё неделя, максимум две.
— Я подожду.
Через три недели он позвонил и сказал:
— Нашёл. Однушка в новостройке, недорого. Хозяйка адекватная, документы в порядке. Можешь возвращаться.
Я вернулась через два дня.
Квартира была маленькой. Двадцать восемь квадратных метров, кухня-студия, совмещённый санузел. Мебель старая, обои выцветшие. Но окна выходили на юг, было светло. И главное — это было наше. Только наше.
Денис встретил меня на пороге. Обнял так сильно, что я не могла дышать. Я вцепилась в него и не отпускала минуты две.
— Прости, — шептал он мне в волосы. — Прости, что так получилось. Прости, что не защитил.
— Ты защитил, — ответила я. — Ты вытащил меня оттуда.
Мы зашли внутрь. Я огляделась. Пустые стены, минимум вещей. Но пахло свободой.
— Как она? — спросила я. — Валентина Егоровна?
Денис поморщился.
— Орала, когда я сказал, что съезжаю. Говорила, что я неблагодарный, что бросаю их, что ты меня настроила против неё.
— И?
— И я сказал ей правду. Про видео. Про анализы.
Я замерла.
— И то она ответила?
— Сначала отрицала. Потом сказала, что это было лекарство. Что ты сама напросилась, жаловалась на желудок, и она решила тебя подлечить.
— Господи.
— Я не стал спорить. Просто собрал вещи и ушёл. Отец пытался меня остановить, но я объяснил ему. Он… он в шоке. Сказал, что поговорит с ней.
— Думаешь, поможет?
— Не знаю. И мне всё равно. Я сделал выбор. Выбрал тебя.
Мы сидели на продавленном диване, держались за руки, и я впервые за долгое время чувствовала себя в безопасности.
Прошло полгода.
Мы живём в этой квартире. Денис нашёл работу получше, я перешла в другой отдел call-центра, где платят больше. Мы съездили к моим родителям на праздники. Начали откладывать деньги на свою квартиру — не съёмную, свою.
Свёкор приезжал к нам недавно. Привёз коробку с вещами, которые мы забыли. Сидел на кухне, пил чай, смотрел на сына виноватыми глазами.
— Я не знал, — сказал он. — Честное слово, я ничего не знал. Если бы знал…
Две бывшие жены и инвалид с деньгами