Олег стоял у подъезда и смотрел на окна третьего этажа. Свет горел — тускло, через грязные стёкла, в которых отражались фонари и облака.
Дом был старый, панельный, построенный в семидесятых, с облупившейся зелёной краской на козырьке подъезда и покосившимися балконами. Некоторые балконы были застеклены пластиком. Некоторые обшиты деревом и покрашены в разные цвета — голубой, коричневый, белый.
Олег помнил каждую трещину в асфальте этого двора, каждую выбоину, каждый бордюр. Вон там, у песочницы, он учил Гришу кататься на велосипеде. Вон там, у лавочки, Костя впервые упал и разбил коленку. Вон там, под окнами, он дымил по вечерам, когда не мог заснуть.
Три года назад он уехал отсюда с одним чемоданом и больше не оглядывался.
Теперь вернулся.
Он достал измятую пачку из кармана куртки — старой, джинсовой, с потёртыми локтями. Затянулся. Руки тряслись, зажигалка выпала. Он поднял её с асфальта. Затянулся глубоко, до жжения в лёгких.
За спиной завелся мотор — громко, с рёвом. Олег обернулся машинально, как всегда оборачивался на звук машины. Олег проводил машину взглядом. Она выехала со двора, свернула направо, скрылась за углом.
Из подъезда вышел подросток. Высокий, худой, угловатый, в белой рубашке и тёмном галстуке. Волосы аккуратно зачёсаны назад, на запястье дешёвые электронные часы. Олег присмотрелся, не сразу узнал. Гриша вытянулся, повзрослел. В лице проступили чужие черты, скулы острые, подбородок твёрдый.
Парень поднял глаза, увидел незнакомого мужчину в мятой куртке, небритого. Секунда, две — и узнал. Лицо его вытянулось, побледнело, губы сжались. Он развернулся и пошёл обратно в подъезд, не сказав ни слова, даже не кивнув.
Олег стоял с сиг…аретой в руке и смотрел ему вслед. Хотел окликнуть — сынок, Гриш, подожди, но горло перехватило, слова застряли где-то внутри.
Пять лет назад их квартира пахла пирогами и стиральным порошком. Лидия вставала в шесть утра, когда за окном ещё темно, готовила завтрак на маленькой кухне с жёлтыми обоями и линолеумом в мелкий ромб. Будила мальчишек, гладила им рубашки старым советским утюгом, который грелся долго и шипел паром. Олег уходил на завод к семи, возвращался к шести вечера. Усталый, с маслом под ногтями, от него пахло металлом и машинным маслом, которое въедалось в кожу и не отмывалось.
Ужинали вместе на той же кухне, сидели вчетвером за столом, покрытым клеёнкой с виноградными гроздьями. Дети рассказывали про школу, Лидия кивала, разливала чай из алюминиевого чайника в чашки с отбитыми краями. Олег ел молча, смотрел в окно, где за стеклом темнел двор и горели окна соседних домов.
По воскресеньям ездили на дачу — шесть соток за городом, старый домик с печкой и колодцем или смотрели телевизор. Гриша делал уроки за столом, склонившись над тетрадкой, Костя играл в приставку, сидя на полу перед телевизором. Жизнь текла ровно, предсказуемо, без потрясений и радостей.
Олег не жаловался. Но и не радовался.
Однажды вечером, в октябре, когда за окном моросил дождь и по стёклам ползли капли, позвонила сестра. Голос у неё был дрожащий, испуганный:
— Олег, мама в больнице. Инсульт. Приезжай скорее.
Он приехал через час. Городская больница — старое здание с облупившейся штукатуркой, коридоры пахли хлоркой и лекарствами. Тамара Львовна лежала в реанимации под капельницей — маленькая, сморщенная, с перекошенным лицом и закрытыми глазами. Левая рука скрючилась, пальцы сжались в кулак. Правая лежала неподвижно поверх одеяла.
Врач сказал:
— Восстановится частично, может быть. Но ходить самостоятельно вряд ли сможет. Нужен постоянный уход, реабилитация, массаж.
— Она будет говорить? — спросил Олег.
— Со временем, возможно. Но не факт.
Олег сидел рядом с кроватью матери, держал её холодную руку и не знал, что сказать. Тамара Львовна открыла глаза — мутные, невидящие. Посмотрела на сына, не узнала.
Через неделю Лидия сказала:
— Давай заберём твою маму к нам.
Олег удивился. Они никогда не были близки со свекровью, Тамара Львовна жила отдельно в своей однушке на другом конце города, виделись только по праздникам.
— Серьёзно? А куда мы её положим?
— Мальчишки в одной комнате поживут. Отдадим ей детскую.
— Ты справишься?
Лидия улыбнулась устало:
— Справлюсь. Мы же семья, правда?
Тамару Львовну привезли в середине ноября, когда уже выпал первый снег и двор побелел. Олег с соседом Петровичем тащили её на руках по лестнице — лифт сломался ещё месяц назад, висела табличка «Ремонт», но никто не чинил. Мать стонала, хваталась за перила холодными пальцами, голова её моталась из стороны в сторону. Весила она немного, но к третьему этажу у Олега подгибались колени.
В квартире её положили на кровать в детской. Гриша с Костей уже перетащили свои вещи в соседнюю комнату — книги, игрушки, одежду. Поставили двухъярусную кровать, Гриша забрался наверх, Костя спал внизу.
— Ничего, мальчики, потерпите, — сказала Лидия. — Бабушка поправится, и всё вернётся как было.
Но все знали, что не вернётся.
Первые недели Олег ещё заходил к матери. Сидел на краю кровати, держал её за руку, рассказывал что-то — про работу, про мальчишек, про погоду. Тамара Львовна смотрела на него мутными глазами, шевелила губами, пыталась что-то сказать, но вместо слов выходило только хрипение. Олег уходил через десять минут — становилось душно, тяжело, хотелось выбежать на улицу.
Лидия не выходила из комнаты свекрови часами. Кормила её с ложечки — протёртым супом, кашей, детским пюре из баночек. Мыла тёплой водой, меняла бельё, поворачивала с бока на бок, чтобы не было пролежней. Мальчишки помогали — Гриша приносил воду в графине, Костя читал бабушке вслух сказки, стихи, рассказы из школьного учебника.
По ночам Тамара Львовна звала — тихо, жалобно, монотонно. Лидия вставала, шла к ней босиком по холодному полу, укладывала обратно, поправляла одеяло, гладила по голове. Возвращалась к себе, ложилась на кровать, не раздеваясь. Через час повторялось снова.
Олег спал. Ничего не слышал.
Через полгода Лидия осунулась, похудела на десять килограммов, под глазами залегли фиолетовые тени, на скулах проступили вены. Она перестала краситься, заплетала волосы в небрежный пучок, ходила по дому в застиранном синем халате, из которого торчали нитки. Лицо у неё стало серым, губы сухими, руки тряслись, когда она наливала чай.
Олег смотрел на неё и чувствовал раздражение — почему она не следит за собой, почему стала такой серой, непривлекательной?
Однажды вечером, когда они сидели на кухне, он сказал:
— Лид, ты бы что ли в салон сходила. Причесалась, оделась нормально.
Она подняла на него глаза — усталые, пустые.
— Когда, Олег?
— Ну не знаю. В выходные. Я с детьми посижу.
— А мама?
— Что — мама?
— Кто её покормит, помоет, перевернёт?
Олег поморщился, отвернулся к окну.
— Справишься как-нибудь.
Лидия ничего не ответила. Встала, ушла в комнату к свекрови.
На следующий день она продала свои золотые серьги — те самые, что мать подарила ей на свадьбу, с маленькими сапфирами. Отнесла в ломбард, получила пятнадцать тысяч. Наняла помощницу — женщину лет пятидесяти, полную, с добрым лицом.
Помощница приходила по средам, убиралась, готовила борщ и котлет на всю неделю. Гуляла с Тамарой Львовной в инвалидной коляске по двору. Лидия в эти дни ложилась на диван и спала — глубоко, без снов.
Олег узнал о помощнице случайно, когда пришёл пораньше с работы и увидел чужую тётку на кухне.
— Это кто? — спросил он у Лидии.
— Помощница. Раз в неделю приходит.
— На какие деньги?
— На мои.
— Откуда у тебя деньги?
— Серьги продала.
Олег хотел возмутиться — зачем, я же не разрешал — но промолчал. Развернулся, ушёл в комнату, включил телевизор. По сути ему было всё равно.
Ещё через полгода, в марте, когда начал таять снег и по дворам текли ручьи, у Тамары Львовны случился второй инсульт.
Ночью Лидия услышала странный звук из комнаты свекрови — хрип, бульканье. Вбежала, включила свет. Тамара Львовна лежала с открытыми глазами, изо рта шла пена, тело билось в конвульсиях.
Скорая приехала через двадцать минут. Увезли на носилках. Олег поехал следом в такси — сидел на переднем сиденье, смотрел в окно, где мелькали фонари и тёмные дома.
В больнице он просидел в коридоре до утра. На пластиковом стуле, под тусклой лампой, один. Врачи входили и выходили из реанимации, не обращая на него внимания.
В шесть утра вышел тот самый молодой врач, что год назад говорил про реабилитацию.
— Как она? — Олег поднялся.
— Тяжело. Второй инсульт обширный. Может не выжить.
— А если выживет?
Врач помолчал, потёр переносицу усталым жестом.
— Будет лежачей полностью. Говорить не сможет точно. Узнавать, скорее всего, тоже.
Тамара Львовна выжила. Через неделю её перевели в обычную палату. Но после второго инсульта она стала совсем беспомощной. Перестала говорить совсем — даже хрипы пропали, только стоны. Не вставала, не узнавала никого. Лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок — мутным, стеклянным взглядом.
Лидия превратилась в тень. Она ходила на работу как зомби. Возвращалась домой, падала на диван в одежде, не раздеваясь. Мальчишки стали готовить ужин сами — макароны с кетчупом, яичницу, пельмени из пакета.
Помощница приходила теперь дважды в неделю. Лидия продала всё своё золото — кольцо, цепочку, браслет. Потом шубу, что мама дарила на тридцать лет. Потом хрустальный сервиз из серванта, который достался от бабушки.
Олег почти не бывал дома. Задерживался на заводе, сидел в кури..лке с мужиками, обсуждал футбол. Ездил к другу — Сашке, тому ещё холостому, без семьи. Сидели на кухне, пили, смотрели матчи по телевизору. Олег возвращался за полночь — Лидия уже спала, лежала поперёк кровати в халате, не залезая под одеяло.
Квартира пахла лекарствами — йодом, мазями, таблетками. В коридоре стояла инвалидная коляска, сложенная у стены. В ванной на верёвках сохли пелёнки — белые, застиранные до серости. По вечерам из комнаты Тамары Львовны доносились стоны — тихие, монотонные, бесконечные, они тянулись часами.
Олег просыпался по ночам от этих стонов. Лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок с трещиной посередине, чувствовал, как сжимается грудь, как не хватает воздуха, как стены давят со всех сторон. Вставал, выходил на балкон.
Однажды утром, в апреле, когда за окном уже зеленели первые листья на деревьях и по дворам бегали дети, Олег проснулся и понял: больше не может.
Не может жить в этой квартире, где пахнет болезнью и безнадёжностью. Не может слышать стоны матери из соседней комнаты, не может видеть серое лицо жены, не может чувствовать, как стены давят на него, сжимают, душат. Не может просыпаться каждое утро с тяжестью в груди и знать, что впереди только хуже, что это никогда не кончится, что мать будет лежать так месяцы, годы, а Лидия превратится в старуху.
Он встал, не умываясь, достал из шкафа старый дорожный чемодан — коричневый, с заклёпками. Открыл его на кровати. Начал складывать вещи — футболки, носки, джинсы. Руки тряслись, пальцы не слушались, вещи падали на пол.
Гриша вышел из своей комнаты, остановился в дверях. Смотрел на отца молча — глаза серые, как у Лидии, лицо бледное, губы сжаты.
— Ты куда, пап?
Олег не ответил. Продолжал складывать одежду.
— Пап, ты что, уезжаешь?
Олег застегнул чемодан, взял куртку с вешалки.
— Прости, сынок.
— Куда?
— Не знаю.
— Надолго?
Олег прошёл мимо сына, не глядя на него. В прихожей столкнулся с Лидией — она выходила из ванной, волосы мокрые, собраны в хвост, халат нараспашку, под ним старая ночная рубашка. Увидела чемодан. Остановилась. Посмотрела Олегу в глаза — долго, в упор.
Он отвёл взгляд, нащупал ручку двери. Открыл.
— Олег…
Он вышел на площадку. Захлопнул дверь за собой.
Спустился по лестнице — ноги ватные, в ушах шумело, сердце колотилось где-то в горле. Вышел из подъезда. Холодный весенний воздух ударил в лицо. Сел в свою старую девятку, завёл мотор с третьего раза. Уехал, не оглянувшись на окна третьего этажа.
Первые месяцы Олег жил у друга — спал на раскладушке в зале, ходил на завод, вечерами пил немного и смотрел телевизор. Телефон звонил постоянно — Лидия, потом Гриша, потом неизвестные номера. Олег не брал трубку. Через месяц звонки прекратились.
Он чувствовал облегчение — физическое, почти осязаемое. Как будто с плеч сняли мешок с песком. Дышалось легко, в груди не сжималось, ночами спал без снов.
Но иногда, засыпая, он видел Гришу — как парень стоит в дверях и смотрит на чемодан. Молчит. Олег просыпался в холодном поту, выходил на балкон, смотрел на чёрное небо.
Через год снял однушку на окраине — маленькую, с низкими потолками и окном во двор. Сменил номер телефона. Перестал ездить в те районы, где мог встретить кого-то из прошлой жизни.
Жил один. Работал, приходил домой, разогревал еду в микроволновке, смотрел сериалы до полуночи. По выходным лежал на диване, читал новости в интернете. Ни с кем не встречался, ни с кем не говорил.
Прошло два года.
Однажды Олег встретил на улице бывшего соседа — тот обрадовался, стал расспрашивать про семью. Олег соврал, что всё хорошо, развелись полюбовно. Сосед кивал, говорил: жалко, Лидка такая хорошая была. Потом спросил про Тамару Львовну — как она, поправилась?
Олег не знал что ответить. Соврал снова: вроде лучше стало.
Вечером залез в социальные сети. Нашёл страницу Лидии — последний пост трёхлетней давности, фотография Гриши с грамотой. Больше ничего.
Нашёл страницу Гриши. Пролистал фотографии — школа, друзья, книги. На одной фотографии Гриша стоял рядом с Тамарой Львовной в инвалидной коляске. Бабушка улыбалась беззубым ртом, парень обнимал её за плечи.
Подпись: «С бабулей. Скучаю».
Олег закрыл ноутбук.
Ещё через год он решил вернуться.
Не из любви, не из раскаяния — из усталости. Устал быть один, просыпаться в пустой квартире, молчать целыми днями. Подумал: Лидия наверняка одна, кто возьмёт женщину с детьми и больной свекровью? Простит, примет обратно, и жизнь вернётся в прежнее русло.
Он купил цветы — розы в целлофане из ларька у остановки. Поехал к старому дому. Встал у подъезда.
Через пять минут к подъезду подъехал чёрный внедорожник — блестящий, с затонированными стёклами, свежевымытый. Из него вышла Лидия.
Она была в светлом бежевом платье до колен, облегающем, с тонким пояском на талии. Волосы уложены волнами, лёгкий макияж — румяна, помада нежно-розового цвета. Худая, но не изможденная — спина прямая, плечи расправлены, движения лёгкие, летящие. На ногах белые туфли на небольшом каблуке.
Олег смотрел на неё и не узнавал. Это была не та серая, усталая женщина в застиранном халате, которую он оставил три года назад.
Из подъезда вышли оба сына. Гриша и Костя — оба в белых рубашках, в тёмных галстуках, волосы аккуратно зачёсаны. Костя стал выше, вытянулся, в лице появились отцовские черты — твёрдый подбородок, прямой нос. Встали рядом друг с другом.
Лидия обняла обоих сыновей, прижала к себе — крепко, долго. Погладила Гришу по волосам, Косте поцеловала макушку. Потом подняла глаза и увидела Олега.
Улыбка исчезла с её лица мгновенно. Губы сжались в тонкую линию.
Они смотрели друг на друга долго — через двор, через три года молчания, через пропасть. Олег сделал шаг вперёд, второй. Открыл рот:
— Лида…
Она покачала головой — медленно, почти незаметно. Не злобно, не с ненавистью. Просто — нет.
— Я хотел… Я приехал повидаться.
— Повидаться, — повторила она тихо.
— Да. Я… как вы тут?
— Хорошо.
— А мама?
Лидия подняла брови:
— Твоей мамы нет, Олег. Она умерла.
Он побледнел, шагнул ещё ближе:
— Когда?
— Год назад. В мае.
— Почему… мне не сообщили?
— Сообщали. Звонили. Писали в мессенджеры. На почту. Ты не отвечал.
— Я… я номер сменил…
— Номер, почту, адрес. Всё сменил, — Лидия усмехнулась. — Удобно.
Из внедорожника вышел мужчина — лет сорока, седые виски, крепкая фигура, тёмный костюм. Он обошёл машину, открыл заднюю дверь.
— Всё в порядке, Лида? — голос у него был спокойный, уверенный.
— Да, Максим. Всё хорошо.
Максим посмотрел на Олега — быстро, оценивающе. Понял всё без слов. Кивнул.
— Садитесь. Поедем.
Лидия открыла переднюю дверь, села. Мальчишки залезли на заднее сиденье. Олег шагнул вперёд, схватил дверь рукой:
— Лида, подожди! Я хотел поговорить!
— О чём?
— О нас. Может быть… может, мы попробуем снова?
Она посмотрела на него — долго, внимательно. В глазах не было ни злости, ни обиды. Только усталость.
— Нет, Олег.
— Почему?
— Потому что у нас больше нет никакого «нас». Не было три года. И не будет.
— Лида, я ошибся! Я понял!
— Понял, — она кивнула. — Хорошо, что понял. Но поздно.
Максим завёл мотор.
— Лида!
Она захлопнула дверь. Внедорожник тронулся, выехал со двора, свернул за угол. Исчез.
Олег стоял посреди двора с букетом увядших роз в руке. Целлофан шуршал на ветру. Вокруг было пусто — только ветер гонял по асфальту пластиковый пакет, только где-то лаяла собака.
Он опустился на лавочку у подъезда, уронил цветы рядом. Сидел долго — час, может больше. Смотрел на окна третьего этажа.
Потом встал. Взял цветы. Пошёл к машине.
Вечером Олег приехал на городское кладбище. Оно было большое, старое, с чугунными воротами и кирпичной оградой. Асфальтовые дорожки между участков, скамейки, урны. На некоторых могилах стояли свежие цветы, на некоторых — пластиковые венки, выцветшие от солнца.
Олег долго искал нужный участок — заблудился среди рядов, ходил кругами. Спросил у сторожа — старика в ватнике, с фонариком. Тот показал направление, проворчал что-то про закрытие.
Участок 12, ряд 8.
Могила оказалась в глубине, под старым клёном. Аккуратная, с чёрным гранитным памятником, с металлической оградкой, выкрашенной в тёмно-зелёный цвет. В вазе стояли живые цветы — хризантемы, жёлтые и белые, свежие, кто-то приносил недавно.
На фотографии Тамара Львовна была молодая — лет тридцати, не больше. В светлом платье в горошек, волосы уложены волнами, улыбается широко, счастливо. Олег смотрел на фотографию и не мог вспомнить, когда в последний раз видел мать улыбающейся. Пытался вспомнить — не получалось.
Он опустился на колени, положил свой увядший букет к подножию памятника. Розы выглядели жалко рядом с живыми хризантемами.
— Прости, мама, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо.
Сидел на коленях, смотрел на фотографию. Стемнело быстро. Включились фонари вдоль дорожек — тусклые, жёлтые.
Сторож обходил кладбище с фонарём, кричал:
— Закрываемся! Всем на выход!
Олег встал, отряхнул колени — штаны были мокрые от земли. Вытер лицо рукавом куртки. Пошёл к выходу медленно, тяжело.
У ворот его ждал Гриша. Парень стоял под фонарём, держал в руках белый конверт. Протянул отцу молча. Развернулся и пошёл к остановке — длинными шагами, не оглядываясь.
Олег взял конверт. Вскрыл дрожащими пальцами. Внутри лежало письмо — написанное на тетрадном листе в клетку, корявым почерком. Буквы кривые, разного размера, строчки ползут вверх. Тамара Львовна писала парализованной правой рукой — это было видно по тому, как дрожат линии, как размазаны чернила.
«Олег. Прости меня. Я плохая мать. Не научила тебя быть сильным, отвечать за семью, заботиться о близких. Всё баловала, жалела, прощала. Лида хорошая женщина. Таких больше не найдёшь. Мальчишки хорошие, умные. Ты их предал. Теперь живи с этим. Мама».
Олег прочитал письмо дважды. Сложил обратно, сунул в карман куртки.
Впереди был путь до машины, потом дорога до пустой квартиры на окраине. Пустые выходные, пустые вечера, пустая старость. Никого рядом. Никого впереди.
Он сам это выбрал — когда взял чемодан, вышел за дверь и уехал, не оглянувшись. Хотел свободы, получил одиночество.
И это было навсегда.
Мужчина с прицепом