Вера стояла посреди родительской квартиры и смотрела на пыль, осевшую на книжных полках. Три недели прошло после похорон отца, а она всё не могла заставить себя разобрать его вещи. Руки опускались, когда она открывала шкаф и видела его рубашки, аккуратно развешенные на плечиках. Борис Петрович был педантом — каждая вещь на своём месте, каждая книга стояла корешком наружу, строго по алфавиту.
Вера провела рукой по столешнице — пальцы оставили след на сером налёте. Нужно было мыть окна, протирать пыль, выбрасывать старые газеты, которые отец складировал на балконе. Но она стояла неподвижно, глядя в окно на знакомый двор с детской площадкой, где когда-то играла с сестрой.
Телефон зазвонил резко, пронзительно. Вера вздрогнула и посмотрела на экран. Незнакомый номер.
— Алло?
— Ну привет, — голос в трубке был знакомым до боли, хотя она не слышала его двенадцать лет. — Как дела? Как жизнь?
Вера замерла. Села на диван, потому что ноги подкосились.
— Лада?
— Я самая, — в голосе сестры слышалась усмешка. — Соскучилась?
Вера молчала. В горле встал комок.
— Что тебе нужно?
— Ну вот, сразу в лоб, — Лада цокнула языком. — Папы не стало, да? Я в новостях видела. Авария страшная была.
— Да.
— А почему ты мне не сообщила?
— Куда? На деревню дедушке? — Вера услышала, как её голос дрожит. — У меня нет твоего номера. Ты сбежала двенадцать лет назад, Лада. Обокрала нас подчистую и сбежала. Бросила сына.
— Ну да, ну да, — Лада пренебрежительно зевнула. — Знаешь, я звоню не выслушивать нотации. Что с наследством?
Вера встала. Подошла к окну. За стеклом моросил дождь.
— А что с ним?
— Как делить будем? У меня ещё есть время вступить в права. Я дочь, между прочим. Законная наследница.
— Ты ничего не получишь, — спокойно сказала Вера. — Папа при жизни всё оформил. Квартира — детям моим, Артёму и Соне. Дача — мне. По дарственным.
В трубке повисла тишина.
— Не может быть.
— Может. Приезжай, покажу документы.
— Ты врёшь! — голос Лады стал пронзительным. — Он не мог меня обделить!
— Мог. И обделил. — Вера положила трубку.
Она стояла у окна и смотрела на дождь. Руки дрожали. Внутри поднималось что-то горячее, липкое — не жалость, не грусть. Что-то другое. Она не сразу поняла, что это. Потом поняла. Это было торжество.
Вере было десять, Ладе — тринадцать, когда она впервые поняла, что родители любят её больше.
Они сидели за столом — мать накладывала котлеты. Ладе положила одну, Вере — две. Лада посмотрела на тарелки, потом на мать.
— Почему ей больше?
— Потому что она маленькая, есть расти надо — ответила Ольга Ивановна, не поднимая глаз.
— А я что, большая?
— Ты старше. Тебе хватит.
Лада отодвинула тарелку и вышла из-за стола. Борис Петрович даже не поднял головы от газеты. А Вера ела свои две котлеты и молчала. Ей было неловко, но и приятно одновременно. Она была любимой.
Потом это повторялось снова и снова. Ладе покупали куртку на рынке с рук, Вере — в магазине. Ладу ругали за тройки, Вере прощали. Когда Лада приходила домой поздно, отец запирал дверь на цепочку и кричал через щель: «Гуляй до утра!» Когда Вера задерживалась, он встречал её в прихожей с тревожным лицом: «Где ты была? Мы волновались!»
Вера видела это. Но молчала. Потому что если она заступится за сестру, родители разлюбят и её.
Лада росла дикой. Дымила уже в четырнадцать, в пятнадцать связалась с компанией старше себя. Приходила домой с синяками под глазами, от неё пахло дешёвым вином и сигаретами. Ольга Ивановна плакала, Борис Петрович запирался в комнате. А Вера училась на одни пятёрки, помогала по дому, была послушной.
Когда Ладе исполнилось семнадцать, она привела домой Константина. Здоровенный парень с татуировками на руках, в потёртой кожаной куртке, с наглым взглядом. Ольга Ивановна побледнела.
— Это кто?
— Мой парень, — Лада обняла его за талию. — Костя. Мы встречаемся.
— Сколько тебе лет, молодой человек? — спросил Борис Петрович.
— Двадцать четыре.
— Выйди, пожалуйста, в коридор. Нам нужно поговорить с дочерью.
Когда Константин вышел, отец повернулся к Ладе.
— Ты знаешь, кто он?
— Знаю. Мой парень.
— Он сидел.
— И что дальше?! — Лада вскочила.
— Лада, ему двадцать четыре. Тебе семнадцать. Ты понимаешь, что это преступление?
— Я его люблю!
Вера сидела на диване и смотрела на сестру. Ей было страшно — страшно за Ладу, страшно от её глаз, блестящих и безумных. Она хотела сказать: «Не делай этого. Останься». Но промолчала.
Лада ушла в ту же ночь. До восемнадцатилетия ей оставалось всего пару недель.Забрала вещи и ушла к Константину. Ольга Ивановна рыдала, Борис Петрович молчал, глядя в окно. А Вера лежала в своей кровати и думала: теперь я одна. Теперь вся любовь — мне.
Через полтора года Лада вернулась. Исхудавшая, с синяком под глазом, с младенцем на руках. Константин её бил, как оказалось. Регулярно, методично. Она терпела, пока не стало невмоготу.
Ольга Ивановна приняла дочь. Без слов, без упрёков. Просто открыла дверь и прижала к груди. Борис Петрович молчал — он не умел прощать, но смирился.
Вера смотрела на племянника — маленького Артёма, с синими глазами и пухлыми щеками, — и чувствовала что-то похожее на нежность. Мальчик тянул к ней ручки, улыбался беззубым ртом.
— Возьми его, — Лада протянула ребёнка Вере. — Мне нужно в душ.
Вера взяла. Артём уткнулся ей в плечо и замолчал. Такой тёплый, такой беззащитный.
Лада не стала образцовой матерью. Она вставала к обеду, кормила сына кое-как, а вечером убегала в клуб. Ольга Ивановна сидела с внуком, Вера помогала. Артём засыпал у неё на руках, просыпался и тянулся к ней: «Ма-ма».
— Я не мама, — шептала Вера. — Мама — это Лада.
Но Артём не понимал. Для него мамой была та, кто кормила, укладывала спать, читала сказки. А это была Вера.
Ольга Ивановна умерла, когда Артёму было три года. На работе ей стало плохо — инфаркт. Умерла по дороге в больницу.
Вера сидела на кухне и смотрела на пустой стул матери. Не плакала. Просто смотрела. Борис Петрович ушёл к себе в комнату и заперся. Артём ползал по полу, гремел игрушками, не понимая, что случилось.
А Лада красилась перед зеркалом.
— Ты куда? — спросила Вера.
— В клуб. Девчонки ждут.
— Сегодня девятый день, Лада.
— Ну и что? Мама умерла, я что, должна себя хоронить? — Лада нанесла помаду. — Жизнь продолжается, Верка. Не надо так убиваться.
Вера встала. Подошла к сестре. Посмотрела ей в глаза — накрашенные, яркие, пустые.
— Ты бессовестная, — сказала тихо. — Это ты её убила. Своим поведением. Она из-за её не стало.
Лада усмехнулась.
— Ну тыто, значит, святая! Ты же всегда была хорошей девочкой. Маменькиной любимицей.
Она ушла. А Вера осталась с Артёмом на руках и с чувством, которое не могла назвать. Это была не боль. Это была злость. Холодная, тяжёлая. И ещё что-то. Удовлетворение. Теперь Лада точно проиграла. Теперь все видели, какая она.
Лада исчезла, когда Артёму исполнилось шесть лет. Просто собрала вещи, забрала мамины украшения и деньги из тумбочки — и ушла. Не попрощалась. Не оставила записки.
Вера нашла пропажу через день. Позвонила отцу на работу.
— Папа, Лада сбежала. Забрала всё. Мамины серьги, кольцо, деньги.
— Пусть, — сказал Борис Петрович. — Не надо её искать.
— Но она украла!
— Не надо, Вера. Мы напишем заявление — её посадят. Оно нам надо? У нас Артём. Давай о нём думать.
Вера согласилась. Но внутри ликовала. Лада ушла. Лада бросила сына. Теперь и отец увидел, какая она. А Вера осталась — хорошая, правильная, любящая тётя, которая заменила мальчику мать.
Она оформила опеку. Артём звал её мамой, и она не поправляла. Это было приятно — быть нужной, быть единственной, быть любимой.
Вера вышла замуж, родила дочку Соню. Борис Петрович радовался внукам, возился с ними по вечерам. Жизнь шла своим чередом. Вера работала, воспитывала детей, заботилась об отце. Лады словно не существовало.
А потом отец погиб. Страшная авария на трассе — грузовик не вписался в поворот, смял три машины. Бориса Петровича вырезали из салона спасатели. Умер он по дороге в больницу.
Вера организовала похороны. Собирала документы, заказывала венки, встречала людей. Всё делала правильно, как и положено хорошей дочери. Артём помогал — высокий семнадцатилетний парень, серьёзный не по годам. Он обнимал Веру за плечи: «Мам, не плачь. Мы справимся».
И она не плакала. Потому что внутри была пустота. Отца не стало, а она чувствовала только усталость. Усталость и странное облегчение.
Лада приехала через три дня после звонка. Вера стояла у подъезда вместе с мужем Алексеем и Артёмом. Увидела сестру издалека — та вышла из черной машины. Лада постарела. Располнела, лицо обрюзгло, под глазами мешки. Но одета модно — кожаная куртка, сумка, туфли на шпильках.
— Вера! — Лада помахала рукой, словно встретила старую подругу. — Вот и ты! А я уж думала, не застану.
Вера замерла. Алексей положил руку ей на плечо, Артём встал рядом.
— Это Игорь, мой муж, — Лада подошла ближе, улыбаясь. — Мы специально приехали. Надо же поговорить о наследстве. Документы оформить, всё как положено.
— Какое наследство? — Вера услышала, как её голос звучит чужим, холодным.
— Ну как какое? — Лада развела руками. — Папина квартира, дача. Я дочь, между прочим. Законная наследница. Половина моя.
— У тебя нет прав на наследство.
— Это ещё почему?
— Потому что папа при жизни всё оформил, — Вера достала из сумки папку с документами. — Квартира — моим детям, Артёму и Соне. Дача — мне. Вот дарственные.
Лада вырвала бумаги из рук. Пробежала глазами по строчкам. Лицо её побагровело.
— Что за херня?! — она замахнулась, чтобы швырнуть документы, но Игорь перехватил её руку.
— Дай посмотрю.
Он взял бумаги, внимательно прочитал. Вернул Вере.
— Всё правильно оформлено, — сказал он Ладе. — Дарственные заверены нотариусом. Ничего не оспоришь.
— Как это ничего?! — Лада развернулась к Вере. — Ты что, думаешь, я поверю? Ты его заставила! Он был старый, больной, ты на него давила!
— Он был в полном уме, — спокойно ответила Вера. — И сам решил, кому что оставить.
— Сам решил?! — Лада шагнула ближе. — Да ты ему мозги промыла! Всю жизнь промывала! Ты же всегда была его любимицей! Маменькиной дочкой!
— Я заботилась о родителях, — Вера почувствовала, как внутри поднимается злость. — В отличие от тебя.
— Заботилась! — Лада рассмеялась. — Ты просто подлизывалась! Чтобы всё тебе досталось! Ты ждала, когда они помрут!
— Лада, заткнись.
— А что, правда глаза колет? — Лада подошла вплотную. — Хорошая Верочка. Послушная. А на самом деле — стерва расчётливая. Всю жизнь меня из родителей выживала!
— Это ты себя выживала, — Вера сжала кулаки. — Ты в семнадцать лет связалась с уголовником. Ты маме сердце разорвала!
— Я его любила!
— Ты была дурой! — выкрикнула Вера. — И осталась ей! Он тебя бил, ты к нам вернулась, мы тебя приняли! А ты что? Гуляла по клубам, пока мама с твоим сыном сидела!
— Мне было двадцать два года! Я имела право жить!
— А мама имела право не умирать в пятьдесят! — Вера шагнула к сестре. — Это ты её убила! Своим поведением! Она из-за тебя умерла!
Лада замахнулась. Вера увернулась. Алексей встал между сёстрами:
— Девочки, успокойтесь.
— Отойди, — Лада оттолкнула его. — Это между нами.
Она снова посмотрела на Веру. Глаза блестели от слёз.
— Знаешь, что самое страшное? — сказала тихо. — Вы все меня ненавидели. Мама, папа, ты. Вы думали, я не видела? Как вы на меня смотрели? Как шептались за моей спиной?
— Мы тебя не ненавидели, — Вера почувствовала, как голос дрожит.
— Ненавидели. Мама тебе две котлеты клала, мне — одну. Тебе куртку в магазине купила, мне — с рынка. Папа тебе всё прощал, а меня за каждую тройку орал.
— Потому что ты не училась! Потому что курила! Потому что…
— Потому что я не была тобой! — закричала Лада. — Я не была правильной, послушной Верочкой! И меня за это наказывали!
Вера молчала. Внутри что-то сжималось.
— А ты, — Лада ткнула её пальцем в грудь, — ты просто смотрела. Молчала. Радовалась, что тебя любят больше. Ты могла заступиться хоть раз! Сказать маме: «Дай Ладке тоже две котлеты!» Но ты молчала.
— Я была ребёнком…
— Мы обе были детьми! Но ты выбрала сторону. Их сторону. А я осталась одна.
Лада вытерла слёзы тыльной стороной ладони.
— Когда я ушла с Костей, знаешь, что я чувствовала? Облегчение. Наконец-то меня не будут сравнивать с тобой. Наконец-то я не буду слышать: «Почему ты не как Вера?»
— А когда ты вернулась с ребёнком, — Вера почувствовала, как из неё тоже вырывается что-то тяжёлое, — знаешь, что я чувствовала? Злость. Потому что опять всё внимание тебе. Опять мама плачет из-за тебя. Опять я на втором плане.
Лада замерла.
— И когда мама умерла, — продолжала Вера, — я тебя винила. Я думала: это ты её убила. Но знаешь что? Мне было удобно так думать. Потому что тогда я была жертвой. Хорошей дочерью, которая страдает из-за плохой сестры.
— Вера…
— А когда ты сбежала, — Вера посмотрела сестре в глаза, — я обрадовалась. Потому что теперь Артём был моим. Теперь папа был моим. Теперь всё было моим.
Лада стояла неподвижно. Игорь смотрел на жену с недоумением.
— А сын у тебя есть? — спросил он тихо.
— Есть, — ответила Вера вместо Лады. — Артём. Вот он. Двенадцать лет назад она его бросила и сбежала. Забрала мамины украшения и деньги. Я его вырастила. Он меня мамой зовёт.
Игорь посмотрел на Ладу. Та отвернулась.
— Поедем, — сказал он и пошёл к машине.
Лада стояла, глядя на Веру. На её лице было что-то похожее на мольбу.
— Верка, — сказала тихо, — ну дай хоть что-нибудь. Не ради меня. Ради того, что мы сёстры. Ради мамы. Мне сейчас очень нужны деньги.
Вера смотрела на неё. На постаревшее лицо, на дешёвую кожаную куртку, которой Лада пыталась прикрыть бедность. На глаза, в которых была не наглость, а отчаяние.
И где-то глубоко внутри что-то дрогнуло. Что-то, похожее на жалость. Или на вину.
Но Вера сказала:
— Нет. Ничего.
Лада кивнула. Вытерла нос рукавом. Развернулась и пошла к машине. Села. Захлопнула дверь.
Машина уехала.
Вера стояла и смотрела ей вслед. Алексей обнял её за плечи, Артём молчал рядом.
— Пойдём домой, — сказал Алексей.
— Подожди, — прошептала Вера.
Она стояла и смотрела на пустую дорогу. И впервые поняла, что выиграла. Получила всё — квартиру, дачу, любовь родителей, сына Лады.
И это не приносило радости. Только пустоту.
Стояла и смотрела на пустую дорогу. Внутри поднималось что-то горячее. Она узнала это чувство сразу. Это была радость. Она выиграла. Она получила всё — квартиру, дачу, детей, любовь родителей. А Лада ушла ни с чем.
— Пойдём, — повторил Алексей.
Они вошли в подъезд. Поднялись на третий этаж. Вера открыла дверь родительской квартиры. Остановилась на пороге.
Квартира встретила их тишиной. Алексей прошёл на кухню ставить чайник, Артём ушёл к себе в комнату. Вера осталась стоять в прихожей.
Квартира встретила их тишиной. Алексей прошёл на кухню ставить чайник, Артём ушёл к себе в комнату. Вера осталась стоять в прихожей.
Она прошла в комнату, где последние годы жил отец. Села на его кровать. Взяла со стола фотографию — семейная, давняя. Мама, папа, две девочки. Лада лет десяти, Вера — восьми. Обе улыбаются.
Вера посмотрела на лицо сестры на фотографии. Маленькая Лада с косичками, в ситцевом платье, с весёлыми глазами. Когда она изменилась? Когда стала такой?
И тут Веру словно ударило. Она вспомнила — котлеты, которых Ладе не доставалось. Куртку с рынка. Закрытую на цепочку дверь. Все те разы, когда Вера молчала. Когда не заступилась. Когда была рада, что родители любят её больше.
Она вспомнила лицо Лады, когда та уезжала. Это была не наглость. Это была надежда. Надежда на то, что сестра поможет. Поймёт. Даст шанс.
А Вера сказала: «Нет».
И обрадовалась.
Вера положила фотографию на стол. Встала. Подошла к окну. За стеклом сгущались сумерки, на детской площадке зажглись фонари.
Она стояла и думала о том, что всю жизнь была правильной. Послушной дочерью. Заботливой тётей. Любящей матерью. Все говорили: какая молодец Вера. Как она справилась. Какая она хорошая.
А Лада была плохой. Лада всегда была плохой.
Но почему же сейчас, стоя у окна с наследством в кармане, Вера чувствовала не радость, а что-то липкое, тяжёлое? Что-то, от чего хотелось вымыть руки и не могла?
Она посмотрела на свои руки. Холеные, с аккуратным маникюром, без единой морщинки. Руки хорошей женщины. Правильной женщины.
Руки, которые двенадцать лет назад не попытались удержать сестру. Которые сегодня не протянулись, чтобы помочь.
— Вера, чай готов, — позвал Алексей из кухни.
Она вышла из комнаты. Прошла на кухню. Села за стол. Алексей налил ей чай, сел напротив.
— Ты как? — спросил он.
— Нормально, — ответила Вера.
И это была правда. Она была нормально. Она всегда была нормально. Хорошая дочь. Хорошая мать. Хорошая сестра.
Только Лады больше не было. И никогда не будет.
А Вера сидела за столом и думала о том, что всю жизнь хотела быть лучше Лады. И стала. Она была лучше, правильнее, добрее.
Только почему же эта правота сейчас ощущалась как преступление?
Родная кровь – не водица