Городская площадь гудела, как растревоженный улей. День города. Везде флаги, воздушные шары, запах жареных пирожков и карамели. Обычно я сидела дома в такие дни – людные места вызывали тревожность. Но сегодня вышла. Лишь бы не оставаться в четырёх стенах с мужем.
После вчерашнего ужина у Соколовых мне нужен был воздух.
У Светланы дома пахло дорогим парфюмом и свежей выпечкой от домработницы. Три комнаты с ремонтом, мебель из Италии, картины на стенах. Мы приехали туда часам к семи – компания из шести человек, все друзья Игоря ещё с института.
Моё единственное приличное платье жало в боках. Покупали его год назад специально для таких выходов. Игорь сказал тогда: «Не позорь меня хоть раз». Сидя на краешке дивана, я чувствовала себя нелепой куклой в слишком яркой обёртке.
Разговоры шли мимо меня. Кто-то брал ипотеку на вторую квартиру, кто-то планировал отпуск на Мальдивах, кто-то хвастался новой машиной из салона. Я кивала в нужных местах и старалась не привлекать внимания. Словно гость на чужом празднике.
Зато Игорь расцветал на глазах. В компании он становился совсем другим человеком – остроумным, громким, душой компании. Рассказывал анекдоты, подливал всем виски, хлопал друзей по плечу. Дома этот человек исчезал, как будто его и не было.
– Кстати, Дашу я на днях встретила, – Светлана повернулась ко мне с улыбкой. – Одна по парку гуляла, вечером. Что-то новенькое в твоей жизни завелось?
Это был не вопрос. Это было любопытство с оттенком яда. Светлана всегда так – с милой улыбкой копала информацию о чужих делах. Я открыла рот, но не успела.
– У неё? – Игорь расхохотался так, что плеснул виски на скатерть. Мокрое пятно расползлось по белоснежной ткани. – Да куда ей, ребят. Она же сидит дома двадцать четыре на семь. Готовит там, убирает. Какие у неё могут быть дела? Я вот удивляюсь, как я столько лет её терплю вообще. Никаких интересов, никакой жизни.
Засмеялись сначала неловко. Потом громче. Кто-то попытался сменить тему, но Игорь не остановился:
– Честно, не понимаю, как люди живут с такими… безынициативными личностями. Ну что с ней говорить? О кастрюлях да о магазинных скидках? И теперь ещё куда-то шляться начала. Наверное, пенсионерок ищет, чтобы про внуков поболтать и болячки обсудить.
Я смотрела на мокрое пятно. Оно тёмной кляксой въедалось в ткань. Не отстирается. Останется навсегда. Точно так же все эти годы в меня въедались его слова. Одно за другим. Пятно на пятне.
Двадцать лет брака. Двадцать лет я считала себя везучей. Ведь он взял меня – простую, неинтересную, ничем не примечательную. Я должна была быть счастлива, что он согласился. Что терпит меня рядом.
А потом в голове что-то хрустнуло. Тихо, но чётко. Как ломается сухая ветка. И сквозь этот хруст пробилась мысль: а почему я должна быть благодарна за унижения?
Вот поэтому я и стояла теперь на городской площади среди чужих счастливых людей. Хотя бы здесь меня никто не знал. Никто не смотрел с жалостью или насмешкой.
Я купила себе мороженое – клубничное, в вафельном стаканчике – и присела на скамейку у сцены. На концерте пела местная певица, дети носились с шариками, пары фотографировались у инсталляций.
– Место свободно?
Рядом стояла пожилая женщина. Одета просто, но со вкусом – светлая блузка, джинсы, лёгкий шарф на шее. Волосы совсем седые, но красиво уложенные. А главное – глаза. Спокойные, умные, добрые.
– Да, конечно, – я подвинулась.
Женщина опустилась на скамейку с лёгким вздохом облегчения.
– Устала уже, – улыбнулась она. – Хорошо тут у вас. Я из областного приехала в гости к подруге, она меня на праздник притащила. А я уже не того возраста, чтобы толпы любить.
– Я тоже не люблю, – вырвалось у меня.
– Тогда что здесь делаете? – она повернулась ко мне с искренним интересом.
Я пожала плечами:
– Из дома сбежала.
Сказала и испугалась – зачем это незнакомой женщине? Но она не удивилась, не начала расспрашивать. Просто кивнула, как будто поняла.
Мы помолчали. Не напряжённо, а легко. Потом она представилась:
– Вера.
– Даша.
Разговор завязался сам собой. Вера рассказала, что преподаёт фотографию и работает с женскими группами поддержки. Помогает тем, кому трудно.
– Знаете, что я поняла за все годы работы? – она смотрела куда-то вдаль, на сцену. – Женщины приходят ко мне сломленные. Они уверены, что ни на что не способны. Что заслуживают то, что имеют. А потом – буквально через пару месяцев – я их не узнаю. Оказывается, достаточно просто поверить, что ты чего-то стоишь.
Горло сдавило. Я уставилась в свой тающий стаканчик.
– Извините, – голос Веры стал тише, – я не хотела лезть. Просто… у вас на лице всё написано. Я таких много видела. И себя в зеркале когда-то видела.
Я подняла глаза:
– Что вы имеете в виду?
– Страх, – просто сказала она. – Вы боитесь. Боитесь занимать место. Боитесь быть видимой. Тридцать лет назад я точно так же сидела и думала, что моя жизнь – это всё, что я заслуживаю. Муж объяснял мне каждый день, какая я неудачница. И я верила.
– И что изменилось? – шёпотом спросила я.
– Я ушла, – Вера достала из сумки визитку и протянула мне. – Было страшно до дрожи. Но знаете что? Оказалось, что я не такая уж бесполезная. Просто рядом был человек, который убедил меня в обратном. Вот, возьмите. У нас есть филиал и в вашем городе. Приходите просто посмотреть. Никаких обязательств.
На белой карточке было написано: «Новый взгляд. Фотография. Самопознание.»
Я сжала визитку в пальцах так, что она чуть не порвалась.
Три месяца.
Три месяца я ходила на эти курсы. Сначала робко, почти крадучись. Говорила Игорю, что в магазин, к подруге, на прогулку. Он не интересовался – главное, чтобы ужин был на столе к его приходу.
А потом перестала врать. Просто сказала: хожу на фотографию. Он фыркнул, но не придал значения. Наверное, думал, что это очередная глупость, которая быстро пройдёт.
Но не прошла.
Я научилась видеть. Буквально – видеть мир через камеру. Свет, тени, люди, эмоции. Оказалось, у меня получается. Преподаватель сказал, что чувствую кадр. А я просто фотографировала то, что трогало. Старые дома, дворовых кошек, лица прохожих.
В тот вечер Игорь пришёл домой раньше. Зашёл на кухню – там пусто. Ни ужина, ни меня. Грязная сковорода в раковине с утра, крошки на столе, немытые чашки.
Я сидела в комнате с ноутбуком и обрабатывала фотографии. Свадьба одноклассницы моей племянницы – мне заплатили три тысячи за съёмку. Первые заработанные деньги. Мои собственные.
– Ты что тут делаешь? – голос Игоря был опасно тихим.
– Работаю, – ответила я, не отрываясь от экрана.
– Работаешь? – он прошёл в комнату, встал за моей спиной. – Это что?
– Фотографии со свадьбы. Мне заказали съёмку.
Тишина. Потом – резкий смех:
– Ты обалдела совсем? Какая съёмка? Ты… ты думаешь, это работа? Подумаешь, понажимала на кнопки!
Я закрыла ноутбук и повернулась к нему. Спокойно посмотрела в глаза:
– Мне заплатили. Значит, ценят то, что я делаю.
Его лицо покраснело:
– Три копейки, наверное! Ты знаешь, сколько я приношу в этот дом? А ты тут… со своими фоточками! Где ужин, кстати? Или твоя фигня важнее, чем накормить мужа?
– Приготовь сам, – я встала, взяла ноутбук под мышку. – Холодильник полный.
Не знаю, что его больше шокировало – мои слова или мой тон. Я говорила без агрессии, без истерики. Просто констатировала факт.
– Ты что себе позволяешь?! – он схватил меня за руку. – Я тебя спрашиваю – где моя еда?!
– Отпусти, – я вывернула руку. – И не кричи. Устала я от криков.
Что-то в его глазах изменилось. Страх. Да, именно страх. Он вдруг понял, что я не такая, как раньше. Что я не буду извиняться, заискивать, умолять простить.
– Знаешь что, – он пошёл к шкафу, выдернул мой чемодан, швырнул на пол, – проваливай! Совсем обнаглела! Иди куда хочешь! Посмотрю я, как ты запоёшь без моих денег! Кому ты нужна будешь? Кто тебя, такую умную, возьмёт?
Я подняла чемодан. Открыла шкаф. Начала складывать вещи. Руки не дрожали. Внутри было пусто и тихо. Как в комнате после грозы.
– Ты серьёзно? – голос Игоря дрогнул. – Ты правда уходишь? Из-за… из-за чего? Я же шучу! Даш, ну хватит дур…ака валять!
Я застегнула чемодан. Взяла сумку с фотоаппаратом. Повернулась к нему напоследок:
– Двадцать лет ты говорил, что я никто без тебя. Что мне повезло, что ты меня терпишь. Хочешь, знаешь что? Проверим.
Дверь за мной закрылась тихо. А в груди распахнулось что-то большое и светлое. Страшное, но своё.
Квартира оказалась на третьем этаже хрущёвки. Нашла по объявлению на сайте – семнадцать тысяч в месяц, одна комната, старый ремонт. Хозяйка, пенсионерка Зинаида Степановна, сдавала бабушкину квартиру после её смерти. Мебель допотопная, обои выцветшие, но окна во двор, где растёт огромная липа.
Первую неделю я почти не спала. Лежала и слушала тишину. Непривычную, пугающую. Некому орать, что чай остыл. Некого ждать с работы, дрожа от мысли «какое у него сегодня настроение».
Игорь названивал без остановки. Сначала орал в трубку – что я пожалею, что умру с голоду, что никто меня не возьмёт на работу. Потом сменил тактику – плакал, просил вернуться, обещал измениться. Я не отвечала. Через две недели заблокировала номер.
Денег хватило на месяц. Я экономила на всём – покупала самое дешёвое, ходила пешком везде. В комиссионном магазине купила нормальную зимнюю куртку за тысячу. Чувствовала себя нищенкой, но внутри росла странная гордость: я справляюсь. Сама.
Вера помогла найти работу.
– У моей знакомой Тамары кафе на центральной улице, – сказала она. – Ищет администратора. Платят немного, но Тамара – хороший человек. Договорилась, чтобы она тебя приняла хотя бы на испытательный срок.
Тамара встретила меня строгим взглядом, оценивающим. Коротко стриженная, в фартуке, с уставшими глазами человека, который всю жизнь пашет.
– Умеешь работать с кассой?
– Научусь.
– С людьми общаться можешь?
– Постараюсь.
Тамара усмехнулась:
– Хоть честная. Ладно. Выходи завтра к восьми. Будешь принимать заказы, следить за столиками, помогать на кухне, если нужно. Зарплата тридцать тысяч плюс чаевые. Устроит?
Тридцать тысяч. Мне казалось, это огромные деньги.
Работа оказалась тяжёлой. Я не привыкла столько двигаться, общаться с незнакомцами, улыбаться, когда клиент хамит. Ноги гудели к вечеру. Дома валилась без сил. Но каждый день я получала чаевые. По двести, по триста рублей. Складывала в банку. Это были мои деньги. Заработанные мной.
Тамара оказалась жёсткой, но справедливой. Учила меня держаться с достоинством:
– Не унижайся перед клиентом. Уважай себя – тогда и тебя уважать будут. Нахамил – спокойно попроси уйти. У нас приличное заведение.
Фотография стала отдушиной. В выходные я брала камеру и шла куда глаза глядят. Снимала город, людей, закаты. Открыла страницу в соцсетях, начала выкладывать работы. Сначала подписчиков было двадцать человек. Потом – сто. Потом больше.
Через три месяца мне написала девушка: «Снимите мою свадьбу?» Я назвала цену наугад – пять тысяч. Она согласилась. После свадьбы её гости стали просить мои контакты. Появились заказы на семейные фотосессии, детские праздники, корпоративы.
Я снимала женщин особенно внимательно. Видела в каждой что-то своё – страх, усталость, надежду, силу. Как будто узнавала себя в разных версиях. Мне говорили: «У вас особый взгляд. Вы видите душу.»
Может, потому что сама научилась смотреть на свою.
Через полгода я отправила Игорю последнее сообщение:
«Ты был прав в одном – я действительно не знала, на что способна. Но не потому, что бесполезная. А потому что ты двадцать лет внушал мне это. Сейчас я снимаю свадьбы, работаю в кафе, плачу за свою квартиру. И знаешь что? Я не умерла с голоду. Не пропала. Оказалось, я могу жить без тебя. А ты – без меня? Не пиши больше.»
На стене в моей комнате висит фотография. Я у окна, с камерой в руках, свет падает сбоку. Лицо спокойное, глаза ясные. Смотрю на неё иногда и думаю: неужели это я?
Та, кого больше не нужно терпеть.
Нетерпеливый наследник