— Ты понимаешь, что он тебя видеть не хочет? Ты жизни ему не даешь, Даша! Отойди от двери, не позорься, — мать стояла в проеме, вцепившись в ручку.
— Мама, я просто принесла ему денег на вождение. Он же сам просил! Я откладывала три месяца, — Дарья Андреевна протянула конверт, края которого уже немного обтрепались. — Матвей! Матвей, выйди, пожалуйста!
— Не ори, — шикнула мать. — Соседей перебудишь. Нет его дома. И денег твоих не надо. Ты бы себе зубы вставила или сапоги купила нормальные, а то ходишь как замарашка. У него всё есть.
— Я знаю, что он дома. Я видела свет в его окне с улицы. Матвей!
Дверь резко дернулась, и из тени прихожей появился высокий, широкоплечий мужчина.
В нем трудно было узнать того щуплого десятилетнего мальчишку, который когда-то собрал свой рюкзак и ушел «в гости к бабушке» навсегда.
— Забери конверт, мам. Мне не нужно, — спокойно произнес он.
— Матвеюшка, это же на автошколу. Я знаю, как тебе тяжело сейчас… Работаешь много, учишься…
— Тяжело было в школе, когда у всех были нормальные кроссовки, а я донашивал старье за двоюродным братом.
А сейчас — нормально. Я сам справлюсь. Уходи, ладно? Мы договорились: никаких визитов без звонка. А лучше — вообще никаких.
— Но я же твоя мама…
— По документам — да. А по факту… Бабуля мне больше мать, чем ты. Закрой дверь, ба, сквозит.
Ста..руха послушно захлопнула дверь.
Дарья Андреевна осталась стоять на темной лестничной клетке, сжимая в руке конверт с жалкими пятью тысячами.
Ей было пятьдесят пять. Возраст, когда положено нянчить внуков и обсуждать с сыном ремонт на даче. Но…
Все началось много лет назад, когда Матвею было семь. Муж ушел тихо, просто собрав чемодан и оставив записку:
«Извини, Даша, с тобой невозможно жить. Ты — очень сложный человек, тебя в моей жизни слишком много, я устал».
Тогда она впервые услышала эту фразу. Сложный человек. Что это вообще значит?
Она просто требовала порядка, хотела, чтобы всё было по правилам!
Когда муж подал на развод, ее мама, Клавдия Степановна, вдруг активизировалась.
Она всегда недолюбливала дочь за мягкотелость, за низкую зарплату в библиотеке, за вечную привычку экономить на себе. А тут вообще как с цепи сорвалась.
— Ты ребенка не потянешь, — говорила она тогда. — У тебя в холодильнике мышь повесилась.
Отдай Матвея мне, у нас с отцом и квартира больше, и дача, и фрукты всегда.
Дарья тогда вцепилась в сына зубами. Ходила по инстанциям, писала заявления, доказывала, что ее копеечного оклада библиотекаря хватит на кашу и одежду.
Опека смотрела сочувственно, но закон был на стороне матери. Семь лет — еще не тот возраст, чтобы ребенок решал сам. И она победила.
Три года они жили вдвоем. Она старалась, правда, но денег катастрофически не хватало.
Она помнила, как Матвей просил приставку, как у Сашки из третьего «Б», а она покупала ему подержанные книги с картинками.
— Мам, ну зачем мне этот Жюль Верн? — капризничал он. — Я хочу гонки!
— Книги развивают воображение, Матвей. А гонки — это блажь.
Она воспитывала его правильно, так, как пишут в книгах: прививала ему любовь к искусству, заставляла слушать классическую музыку.
А потом ему исполнилось десять. В этом возрасте закон разрешает ребенку самому выбирать, с кем жить.
Клавдия Степановна подготовилась основательно: купила внуку компьютер, пообещала отдельную комнату с телевизором и поездки на море.
В суде Матвей даже не посмотрел на мать.
— Я хочу жить с бабушкой, — сказал он тоненьким голоском. — У мамы плохо, я недоедаю! И она вечно говорит, что денег нет.
Это был сокрушительный у..дар. Дарья думала, что это временный бунт. Ну поживет он пару месяцев в комфорте, соскучится по материнским блинам — пусть и без начинки — и вернется.
Но он не вернулся. Ни через месяц, ни через год.
Клавдия Степановна выстроила вокруг внука настоящую стену.
— Дашенька, не надо приходить по будням, он делает уроки.
— Дашенька, на выходные мы уезжаем на дачу, не мешай ребенку отдыхать.
Постепенно визиты сократились до одного раза в месяц. Потом — до звонков по праздникам.
Дарья шла по улице, кутаясь в старое пальто. Вечерний город мигал огнями, мимо проносились машины.
Сын работал уже семь лет, сразу после практики на заводе зацепился за место. Получал среднюю зарплату — не ахти как много, но на жизнь хватало.
Жил всё так же у бабушки, хотя, наверное, мог бы уже и снимать…
— Даша? — ее окликнула бывшая коллега по библиотеке, Люся. — Ты чего такая смурная? Опять от своих возвращаешься?
— Да так, Люсенька. Заходила проведать.
— И как Матвей? Мой-то вчера права получил, отец ему свою старую «Ладу» отдал. Теперь деловой, возит меня в магазин. А твой как?
— Тоже учится. Скоро экзамен.
— Ой, дело хорошее. Только дорогое нынче удовольствие — машина. Бензин, страховки… Но мужику без руля нельзя. Ты-то помогаешь ему?
— Стараюсь, — Дарья отвела глаза.
— Ну, молодец. Хотя, знаешь, что я тебе скажу… Ты к нему не слишком лезь. Ты ж женщина серьезная, правильная, а молодежь сейчас… им бы всё полегче. Ты его своим воспитанием не задави.
«Задавишь его, как же», — подумала Дарья, прощаясь.
Дома ее встретила тишина — за много лет к ней она уже привыкла. Даша скинула пальто и сразу прошла на кухню. Села на стол и уставилась в окно.
Она ведь знала, почему сын ушел. Не только из-за компьютера. Ей часто говорили, что она «душит» людей своей правильностью.
Когда Матвею было девять, он принес домой котенка. Рыжего, грязного, с рва.ным ухом.
— Мама, давай оставим!
— Нет, Матвей. У нас маленькая квартира, у меня аллергия может начаться. И кормить его не на что. Отнеси обратно.
— Мам, но он же поги.бнет там, один…
— Значит, судьба у него такая. Уноси!
Он плакал тогда весь вечер, а бабушка через неделю купила ему породистого британца. С паспортом, прививками. И месячным запасом корма.
На следующий день Дарья решилась на еще одну попытку.
Она узнала, в какой автошколе он занимается — мать как-то проболталась по телефону, хвастаясь успехами внучка.
Дарья пришла к автодрому за полчаса до конца занятий. Стояла за сетчатым забором, наблюдая, как белая машина с буквой «У» на крыше медленно вписывается в «змейку».
За рулем сидел он. Сосредоточенный, губы сжаты, брови сдвинуты к переносице — совсем как у ее отца, покойного Андрея Петровича.
Когда занятие закончилось, она подошла к выходу. Матвей шел, обсуждая что-то с инструктором, молодым парнем в кепке.
— …сцепление всё-таки подгорает, — говорил Матвей. — Надо плавнее.
— Да нормально ты всё делаешь, Матвей. Сдашь с первого раза. О, к тебе пришли?
Матвей увидел мать и на секунду замер. Инструктор тактично отошел в сторону.
— Опять? — Матвей остановился в паре шагов. — Мам, мы же вчера всё выяснили.
— Я просто хотела посмотреть…
— Я взрослый человек, мне двадцать семь лет. Я могу водить машину, могу работать, могу жить свою жизнь. Зачем ты за мной следишь?!
— Сынок, я так горжусь тобой…
— Гордишься? — он горько усмехнулся. — А где ты была, когда все пацаны в восемнадцать права получали? А, я забыл, у нас же «другие ценности».
Главное — классическая литература и экономия на туалетной бумаге. Знаешь, как мне стыдно было перед друзьями?
— Матвей, у нас просто не было денег. Твой отец не помогал…
— Не надо валить всё на отца и деньги! — он вдруг сорвался на крик, и пара прохожих обернулись. — Дело не в деньгах, мама! Дело в том, что ты даже когда хлеб покупала, делала это так, будто совершаешь подвиг!
У тебя вечно лицо мученицы, с тобой рядом находиться невозможно — кажется, что я тебе всегда должен за то, что ты меня родила и в нищете вырастила!
Дарья Андреевна почувствовала, как к горлу подступает комок.
— Я никогда не считала тебя должником…
— Да ну? А эти твои конвертики? Это же крючки! Чтобы я взял, а потом слушал, как ты три месяца на макаронах сидела ради меня.
Не надо мне этого. Бабушка дает мне свободу. Она просто радуется моим успехам.
— Она покупает твою любовь, Матвей. С самого детства.
— И пусть! — отрезал он. — По крайней мере, это честная сделка. А твоя «духовность» — это просто способ оправдать свою неустроенность.
Не приходи сюда больше. И к бабушке не приходи. Дай нам жить спокойно!
Он развернулся и быстро пошел к остановке.
Вечером она позвонила матери.
— Алло, мама?
— Что еще, Даша? — недовольно отозвалась та.
— Я не буду больше приходить без звонка. Передай Матвею… Передай, что я положила деньги ему на телефон.
— Ну вот, можешь же, когда хочешь, — смягчилась мать. — Ладно, передам. У него экзамен во вторник.
— Я знаю. Я буду молиться.
— Ой, только давай без этого твоего пафоса, Даш. Всё, мне некогда, мы сериал смотрим.
В трубке пошли короткие гудки. Дарья положила телефон на тумбочку, пошла на кухню, достала из холодильника единственное яблоко, разрезала его на дольки. Кислое, неприятное. Как и она сама…
Во вторник шел дождь. Дарья Андреевна весь день не находила себе места. Она представляла, как Матвей садится в машину, как гаишник с хмурым лицом записывает что-то в планшет.
Вечером она не выдержала и зашла на страницу автошколы в соцсетях. Там вывешивали списки сдавших. Листала долго, пока глаза не заслезились от мелкого шрифта.
«Соколов Матвей Александрович — сдал».
Она улыбнулась, но не стала писать поздравления, которые он бы воспринял как очередную попытку «присосаться» к его успеху.
Посидела немного, потом взяла из сумки кошелек, оделась и вышла на улицу. И в ближайшем зоомагазине купила самый большой пакет дорогого корма. А потом пошла к подвалу, где жили дворовые кошки.
— Ешьте, — сказала она, высыпая гранулы на чистую картонку. — Ешьте, мои хорошие.
Огромный рыжий кот, чем-то похожий на того замызганного, грязного котенка, подошел к ней первым. Он потерся о ее сапог и заурчал басовито. Дарья Андреевна присела на корточки и осторожно погладила его.
— Пойдешь ко мне жить, мой хороший? Я тебя искупаю, кормить буду. Будем вместе вечера коротать…Ты один, я одна… А так будем друг у друга…
Рыжий кот серьезно на нее посмотрел, и Дарья Андреевна улыбнулась. Она постарается жить иначе. Она перестанет давить на сына, попробует восстановить отношения с мамой.
Кота заведет себе. Да хоть вот этого, если он согласится… Все у нее будет, просто не сразу.
Скрывал от жены, что помогал родне