— Я не буду готовить мясо. Ни сегодня, ни «потом привыкнешь», ни «ради мужчины». Хоть режьте меня взглядом, Людмила Константиновна.
— Ой, ну началось… — будущая свекровь даже не подняла бровей, только крепче сжала край теста пальцами. — Ты так говоришь, будто тебя на бойню гонят. Я тебе показываю нормальную еду. Домашнюю. А ты — как с трибуны.
Марина смотрела, как у Людмилы Константиновны всё получается легко: тесто тонкое, начинка ровно, край поджат аккуратно, будто у этой женщины в руках не кухонный стол, а пульт управления чужой жизнью. У Марины же получалась какая-то стыдная клякса: то разъезжалось, то рвалось, то вылезало наружу, липло к ладоням и пахло сырым, тяжёлым.
«Смешно, — подумала Марина. — Мне тридцать, у меня своя студия, я умею вести переговоры, закрывать сделки, увольнять людей. А тут стою и оправдываюсь, как школьница, которая прогуляла физру».
— Я вообще-то не просила меня учить, — сказала она ровно и вытерла руки о бумажное полотенце. — Егор в курсе, что я уже три года не ем мясо. Мы это обсуждали.
— «Обсуждали», — передразнила Людмила Константиновна, не скрывая язвы. — А жить вы как будете — тоже «обсуждали»? Он на работе с утра до вечера. Приходит домой — и что? Твоя зелень на тарелке и философия вместо ужина?
— У него есть руки, — Марина поймала себя на том, что начинает говорить словами из соцсетей, как будто защищается готовыми формулами. — И мы договаривались, что быт — общий.
Людмила Константиновна медленно выпрямилась. Невысокая, плотная, в фартуке, который сидел на ней как форма, она вдруг стала похожа на контролёра, который нашёл в твоём билете ошибку.
— Руки… — повторила она. — Я тебя правильно поняла? Ты хочешь, чтобы мой сын после смены ещё и у плиты стоял? Ты вообще понимаешь, что такое семья?
— Я понимаю, что я не нанималась обслуживать, — вырвалось у Марины. И тут же внутри щёлкнуло: «Вот. Сказала. Сейчас будет».
— Обслуживать! — Людмила Константиновна всплеснула руками, и на плитку брызнула вода из миски. — Ну-ну. Вот это у вас сейчас модное слово. А раньше это называлось по-человечески: забота.
Марина усмехнулась коротко, зло.
— Забота — это когда человек сам решает, что он делает и для кого. А не когда на него давят, потому что «так принято».
— «Давят»… — свекровь поджала губы. — Марина, ты бы меньше читала своих психологов. В жизни всё проще: мужчина приносит деньги, женщина делает дом. Точка.
Марина открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент из комнаты донёсся звук шагов — Егор вышел из душа, прошёлся по коридору, кашлянул, будто специально напоминая, что он тут, в квартире матери, где Марина пока гость.
— Егор, иди сюда, — громко сказала Людмила Константиновна. — Послушай, чем нас твоя невеста радует.
Егор появился на кухне, вытирая волосы полотенцем. Домашний, расслабленный, в футболке с логотипом какой-то строительной фирмы. Он улыбнулся Марине — скорее по привычке, чем по настроению.
— Что опять? — спросил он устало, и это «опять» сразу положило ответственность на всех, кроме него.
— «Опять» то, что я пытаюсь научить твою будущую жену готовить, — отчеканила мать. — А она заявляет, что к плите не подойдёт. И что ты, мол, сам себе всё сделаешь. Егор, ты это слышишь вообще?
Марина посмотрела на Егора. Внутри всё сжалось: она уже знала этот взгляд — когда он выбирает самый удобный путь. Не правду. Не справедливость. Удобство.
— Марин, — начал он осторожно, — ну… мама же не со зла. Она просто… переживает.
— Переживает, что я не буду выполнять роль, которую она мне назначила, — спокойно сказала Марина. — Мы с тобой обсуждали, что у нас будет по-другому. Помнишь?
— Обсуждали, да, — кивнул он, но голос у него стал жёстче. — Только ты сейчас звучишь так, будто ты вообще ничего делать не собираешься. Я целый день на ногах, у меня голова квадратная. Я прихожу домой — и мне хочется… нормальной еды. И чтобы дома было… как дома.
«Как дома у мамы», — мысленно поправила Марина. И от этой мысли стало противно, будто она проглотила что-то горькое.
— Нормальная еда бывает разной, — сказала она. — Я не против готовить. Я против того, чтобы меня ставили в позицию: «ты должна». И вообще, Егор, я же тебе говорила: я не буду готовить мясо. Ты мне тогда сказал: «Да всё нормально, я и сам могу, и мы будем заказывать».
Людмила Константиновна победно вскинула подбородок:
— Заказывать! Вот! Я же говорила: коробки и доставка. Егорушка, ты сам слышишь? Сегодня деньги есть — заказали. Завтра нет — будете сухари грызть.
— Мам, — Егор поморщился. — Ну хватит драматизировать.
— Я не драматизирую, я предупреждаю, — отрезала она. — Ты у меня один. И я не хочу, чтобы ты потом ходил голодный рядом с женщиной, которая думает только о своих принципах.
Марина почувствовала, как внутри поднимается злость — густая, холодная. И не на Людмилу Константиновну даже. На Егора. Потому что он стоял рядом и молчал там, где должен был сказать простое: «Мама, остановись».
— Егор, скажи честно, — Марина сделала шаг ближе. — Тебе важно, чтобы я была «как мама»?
Он замялся. И этого было достаточно.
— Мне важно, чтобы было нормально, — наконец выдавил он.
— «Нормально» — это как у вас, — тихо сказала Марина. — А у меня — по-другому.
И тут Людмила Константиновна сделала то, что умела лучше всего: резко сменила тон. Из командного — в почти ласковый.
— Марин, — протянула она, — да никто тебя не ломает. Просто семья — это ответственность. Ты же взрослая девочка. Егор не будет с тобой спорить по мелочам, он терпеливый. Но терпение — оно не резиновое.
Марина хотела ответить, но Егор уже отвёл глаза, как будто разговор закончился сам собой.
Вечером она ехала домой одна. В маршрутке пахло мокрыми куртками и дешёвым освежителем, водитель ругался на пробки, в телефоне мигали уведомления от клиентов. Обычная жизнь. Только внутри у Марины всё зудело, будто ей под кожу насыпали песка.
«Мелочь, — говорила она себе. — Ну подумаешь, кухня. Ну подумаешь, мама. Все так живут. Просто надо мягче. Сгладить. Не цепляться».
А потом другой голос — злой, честный — отвечал: «Сгладить — это значит уступить. А уступишь здесь — дальше будет хуже».
Через два дня Людмила Константиновна нашла новый повод. За завтраком — Егор заехал к Марине перед работой, и они решили попить кофе у неё — свекровь позвонила по видеосвязи. Егор включил без спроса, как делал всегда: «Да чего там, мама».
На экране — лицо Людмилы Константиновны, аккуратная причёска, халат с цветочками и взгляд, как у ревизора.
— Мариночка, доброе утро, — пропела она. — Я вот думаю… вы же скоро женитесь. Надо всё по-честному, открыто. Скажи, пожалуйста, а сколько твоя студия приносит в месяц?
Марина чуть не подавилась.
— Простите? — переспросила она.
— Ну что ты как маленькая, — улыбнулась свекровь. — Я же не в налоговую. Просто понимать надо. Семья — это общий бюджет.
Егор сидел рядом и делал вид, что его это не касается. Смотрел в телефон, тыкал в экран. Марина почувствовала знакомое желание — не устроить сцену, не дать эмоциям управлять. Но и молчать было невозможно.
— Я не обсуждаю свои доходы с вами, — сказала она спокойно. — Мы с Егором сами решим, что и как.
— Ага, — Людмила Константиновна кивнула так, будто поставила галочку. — То есть секреты уже начались. Егорушка, слышишь? «Сами решим». А ты у неё кто тогда?
Егор поднял голову, вздохнул:
— Марин, ну что тебе сложно сказать примерно? Мама же не враг.
Марина посмотрела на него, и в этот момент ей захотелось спросить: «Егор, ты правда не понимаешь, что тебя сейчас используют как рычаг?» Но она знала ответ: понимает. Просто ему удобнее, чтобы уступила она.
— Примерно? — Марина усмехнулась. — Хорошо. Примерно достаточно, чтобы жить без чужих указаний.
Егор дёрнулся, как от пощёчины.
— Ну вот зачем ты так? — тихо сказал он. — Ты специально обостряешь.
— Я? — Марина почувствовала, как внутри снова поднимается холод. — Егор, она спрашивает меня про деньги. Впрямую. С утра. Это нормально?
Людмила Константиновна на экране вздохнула театрально:
— Всё, всё, я поняла. Ты у нас самостоятельная, гордая. Только гордость — плохой помощник в браке. Ладно, не буду мешать. Егорушка, перезвони мне, как освободишься.
Экран погас. В квартире стало тихо. И эта тишина была хуже крика.
— Ты могла быть мягче, — сказал Егор и встал. — Мама переживает. Ей важно, что ты не… ну… не закрываешься.
Марина медленно поставила чашку на стол.
— Я не «закрываюсь». Я не собираюсь обсуждать с твоей мамой мои деньги. Точка.
Егор посмотрел на неё с раздражением, которое он плохо скрывал.
— Знаешь, иногда мне кажется, что ты всё меряешь только своим комфортом.
Марина открыла рот — и закрыла. Потому что если бы она сейчас сказала всё, что думала, это уже было бы не утро, а война.
Через неделю война всё равно началась.
Они сидели у Людмилы Константиновны в гостиной. На стене — ковёр, на столе — сервиз «для гостей», в воздухе — запах каких-то сладостей и лёгкий налёт чужого хозяйства, где всё «как надо». Свекровь вынесла папку — аккуратную, с прозрачными файлами.
— Я решила помочь вам, дети, — сказала она. — Чтобы потом не было обид. Вы же семья будете. Нормально, когда у мужа есть уверенность.
Марина напряглась.
— Что это? — спросила она.
— Документы, — спокойно ответила Людмила Константиновна и подвинула папку ближе к Егору, будто Марина не субъект, а приложение к браку. — Тут заявление на оформление доли в твоей квартире, Марина. На Егора. Чисто символически. Чтобы у вас всё было общее.
У Марины в ушах стало шумно. Она даже не сразу поняла смысл слов — как будто их сказали на другом языке.
— В моей квартире? — переспросила она. — Вы серьёзно сейчас?
— А что такого? — Людмила Константиновна пожала плечами. — Ты же сама говорила: «семья, партнёрство». Так вот оно. Партнёрство.
Марина повернулась к Егору. Он сидел, глядя на папку, и лицо у него было такое, будто ему неловко… но не настолько, чтобы остановить это.
— Егор? — голос у Марины стал тихим. — Ты знал?
Он сглотнул.
— Мам просто… предложила. Я подумал… ну, это логично. Мы же женимся.
— «Логично», — Марина почувствовала, как её начинает трясти, но держалась. — Квартира куплена до наших отношений. На мои деньги. Какая доля?
Людмила Константиновна сразу включила обиженную:
— То есть ты ему не доверяешь? Ты думаешь, мой сын тебя ограбит? Ты правда так о нас думаешь?
— Я думаю, что вы сейчас пытаетесь залезть в мою собственность, — сказала Марина прямо. — И называете это «семьёй».
Егор дёрнулся:
— Марин, ну не надо так грубо. Ты всё переворачиваешь. Это просто… гарантия. Мало ли что.
— «Мало ли что» — это что? — Марина смотрела на него в упор. — Ты уже готовишься к разводу? Или мама готовит тебя?
Людмила Константиновна вспыхнула:
— Вот! Слышишь, Егор? Она сама говорит про развод! Я же тебе объясняла: у неё в голове только расчёт!
Марина усмехнулась, но улыбки не было.
— Да, расчёт. Потому что я не хочу проснуться однажды и узнать, что я «должна» всем вокруг за то, что меня выбрали в жёны.
Егор резко поднялся.
— Да никто тебя не выбирал как вещь! — повысил он голос. — Ты сама согласилась. Сама сказала «да». А теперь ты ведёшь себя так, будто мы враги!
Марина медленно встала тоже. Ей хотелось уйти прямо сейчас, хлопнуть дверью, вычеркнуть всё. Но она удержалась — из упрямства, из желания понять, насколько глубоко это зашло.
— Егор, — сказала она медленно, — ты сейчас сидишь с мамой и обсуждаешь, как оформить мою квартиру на тебя. И при этом ты называешь меня врагом?
Он отвёл взгляд. И это снова было ответом.
После этого разговора Людмила Константиновна будто притихла. Стала улыбаться. Перестала открыто давить. Зато Егор начал странно себя вести: говорил коротко, уходил в телефон, пару раз Марина заметила, что он переписывается с матерью и резко закрывает экран. Ночью он мог выйти на балкон «подышать» и разговаривать шёпотом — так, чтобы Марина не слышала, но слышала всё равно отдельные слова: «она упрямая», «надо правильно», «пусть подпишет».
«Подпишет что?» — спрашивала себя Марина и чувствовала, как по спине ползёт липкое предчувствие.
В пятницу Людмила Константиновна позвонила сама. Голос — медовый, будто ничего не было.
— Дети мои, — пропела она, — давайте прекратим эти нервы. Я приглашаю вас завтра на ужин. Я всё приготовлю — и тебе тоже, Марина, не переживай. Посидим по-семейному, поговорим спокойно. Надо же уже мириться. Свадьба скоро.
Егор оживился, как школьник, которому разрешили не делать домашку.
— Конечно поедем, — сказал он, даже не взглянув на Марину. — Мам, ты молодец.
Марина хотела отказаться. Правда хотела. Но что-то внутри упрямо шептало: «Съезди. Посмотри. Услышь до конца». Ей нужно было понять, это временный бытовой конфликт или система, которая уже выстроена без неё.
В субботу стол действительно был накрыт красиво. Даже слишком: салфетки, свечи, тарелки «парадные». Людмила Константиновна улыбалась широко, говорила мягко, будто играла роль доброй родственницы для камеры.
— Марина, прости меня, — сказала она, накладывая ей овощи. — Я иногда перегибаю. Материнское сердце, сама понимаешь. Я просто боюсь за сына. Он у меня доверчивый.
Марина поймала взгляд Егора. Он кивнул, словно подтверждая: «Вот видишь, всё нормально, ты зря заводилась».
«Конечно, — подумала Марина. — Сейчас будет следующий ход. Такой же мягкий, как подушка, но с кнопкой внутри».
После ужина Людмила Константиновна разлила чай, поставила десерт, заговорила о свадьбе, о том, как «всё должно быть красиво», как «семья — это когда вместе». Марина слушала и ощущала странное спокойствие. Такое бывает перед грозой, когда воздух неподвижный и слишком тёплый.
— А ещё, — сказала Людмила Константиновна, будто между делом, — я тут подумала над нашими разговорами. И решила: раз уж вы взрослые люди, давайте всё оформим грамотно. Чтобы потом никто никому не предъявлял.
Она встала, подошла к шкафу и достала папку. Другую. Толще.
Егор мгновенно напрягся, но сделал вид, что просто поправляет вилку. Марина увидела это движение и внутри всё похолодело.
— Что это? — спросила Марина, хотя уже знала: ничего хорошего.
— Да так, бумажки, — улыбнулась Людмила Константиновна. — Юрист хороший помог. Ничего страшного. Просто подпишете — и будете жить спокойно.
Марина протянула руку к папке и почувствовала, как у неё на кончиках пальцев выступил пот. Страницы внутри шуршали тихо, почти ласково — как будто обещали порядок.
Марина открыла первый лист… и на секунду у неё потемнело в глазах.
Не от бумаги — от простоты, с которой её жизнь на этих страницах уже была разложена, пронумерована и заранее проиграна.
Шрифт был мелкий, юридический, с тем самым тоном, которым пишут: «ты ещё не согласилась, но уже почти согласилась». По пунктам, без эмоций. В случае расторжения брака — всё имущество, принадлежащее Марине на момент заключения брака и приобретённое в браке, включая квартиру, автомобиль, долю в бизнесе, банковские счета — переходит супругу. Вне зависимости от причин расторжения. Вне зависимости от того, кто инициировал. Вне зависимости от того, кто «виноват».
То есть она могла бы уйти хоть потому, что её унижали каждый день — и всё равно осталась бы на улице, как человек, который проиграл спор не в суде, а за семейным столом.
Марина перелистнула дальше — механически, как будто проверяя: может, это ошибка. Но дальше было ещё интереснее.
Отдельным пунктом шло: «Супруга обязуется не препятствовать супругу в распоряжении имуществом». В переводе на человеческий: она должна молчать, пока её жизнь выносят коробками.
Марина подняла глаза. Людмила Константиновна улыбалась спокойно, даже ласково, как доктор, который уже знает диагноз и ждёт, когда пациент перестанет истерить.
— Ну? — спросила она. — Видишь? Всё честно. Никаких обид потом. Взрослый подход.
Егор сидел рядом. Плечи напряжены, руки на коленях. Он не смотрел на Марину. Смотрел в стол, будто там было что-то важнее, чем её лицо.
— Это… вы серьёзно? — Марина услышала свой голос со стороны: спокойный, пустой. Такой голос бывает у человека, который уже понял, что в этом помещении ему не место.
— Конечно серьёзно, — ответила Людмила Константиновна. — А ты думала, брачный договор — это шутки? Это защита семьи.
Марина медленно повернула лист к Егору.
— Ты это видел?
Егор наконец поднял глаза. И в них не было ни удивления, ни возмущения. Только раздражение человека, которого поймали на неприятном разговоре.
— Видел, — сказал он коротко. — Мы обсуждали.
— Мы? — Марина даже улыбнулась краем губ. — Прекрасно. И кто из нас двоих говорил: «давай подпишем, чтобы я забрал твою квартиру, машину и бизнес»?
Людмила Константиновна вмешалась мгновенно — как всегда, когда разговор мог стать прямым.
— Марина, ну что ты сразу в лоб? Никто у тебя ничего не забирает. Вы же не собираетесь расходиться. Зачем драму устраивать?
Марина посмотрела на неё так, как смотрят на человека, который всерьёз предлагает тебе добровольно отдать кошелёк в обмен на «доверие».
— А если не собираемся, зачем тогда такой договор? — спросила она. — Зачем в нём прописано, что я остаюсь ни с чем? Вы хоть сами читали, что юрист написал?
— Читали, — спокойно сказала Людмила Константиновна. — И всё там правильно. Ты у нас самостоятельная, с квартирой, с делами. Егор — мужчина, он должен чувствовать себя уверенно. А то получается, он входит в твой дом как квартирант.
Марина резко повернулась к Егору.
— Ты тоже так думаешь? Что ты «квартирант»?
Егор откашлялся, будто собирался сказать что-то умное.
— Марин… ну это же формальность. Мама права в одном: ты слишком всё контролируешь. Тебе сложно довериться.
— Довериться? — Марина положила листы на стол, аккуратно, как кладут нож. — Ты сейчас называешь «доверием» документ, по которому я лишаюсь всего.
— Ты не лишаешься, — резко сказал Егор, и голос у него сорвался. — Ты просто… делишься. Мы семья. А ты всё как на работе: моё, моё, моё.
— А ты всё как у мамы: дай, дай, дай, — тихо ответила Марина.
Людмила Константиновна вспыхнула.
— Не смей так говорить! Я ради сына стараюсь! Ты вообще понимаешь, сколько сейчас разводов? Сколько баб обирают мужиков? Я видела таких, как ты: сначала «любовь», потом — «это моё добрачное».
— Вы сейчас серьёзно сравнили меня с… — Марина вдохнула и не договорила, потому что не хотела скатиться в крик. Она посмотрела на Егора. — Скажи мне одно. Ты правда считаешь это справедливым?
Егор помолчал. И это молчание было самым громким.
— Марина, — наконец сказал он. — Ты же сама говорила, что у тебя бизнес стабильный. Квартира хорошая. Если вдруг… ну, если вдруг что-то случится, я не хочу остаться ни с чем. Это нормально.
— «Если вдруг» — это когда? — Марина прищурилась. — Когда ты мне надоешь? Или когда твоя мама решит, что я «не подхожу»?
— Опять ты про маму! — раздражённо бросил Егор. — Ты всё время на неё сваливаешь.
Марина молча взяла следующий лист. Пробежала глазами. И тут у неё внутри что-то щёлкнуло второй раз — уже не от обиды, а от злого интереса.
Там было про долги.
«Супруга принимает на себя обязательства по погашению кредитных обязательств супруга, возникших до заключения брака…»
Марина подняла голову.
— Егор. Какие кредитные обязательства?
Егор побледнел так заметно, что даже Людмила Константиновна на секунду перестала улыбаться.
— Какие ещё долги? — Марина перевела взгляд на свекровь. — Вы мне сейчас предлагаете подписать бумагу, где я обязуюсь платить за вашего сына?
— Марина, не надо истерик, — быстро сказала Людмила Константиновна, но голос её чуть дрогнул. — Это стандартная формулировка. Всякое бывает. Главное — семья.
— Стандартная? — Марина почти рассмеялась. — Стандартно — это когда у обоих равные условия. А тут стандартно только одно: я становлюсь кошельком и бесплатным приложением к вашему сыну.
Егор резко поднялся.
— Ты можешь не орать? — процедил он. — Соседи услышат.
Марина посмотрела на него медленно, с холодной ясностью.
— Значит, долги есть. И немаленькие, раз вы решили вписать их в договор. Егор, ты мне хочешь что-то сказать? Или за тебя мама скажет?
Людмила Константиновна шагнула ближе, уже без меда в голосе.
— Слушай сюда. У Егора была сложная ситуация. Мужчина должен был решить. Решил. А ты сейчас строишь из себя святую. Любая женщина поддержит мужа.
— Любая женщина поддержит, — повторила Марина. — А любая мама оформит это на будущую невестку, чтобы «сыночка» не трогали. Удобно.
Егор резко ударил ладонью по столу так, что чашка подпрыгнула.
— Хватит! — выкрикнул он. — Ты вообще слышишь себя? Ты унижаешь мою мать!
Марина даже не вздрогнула. Она смотрела на него и думала странную вещь: «Вот сейчас он наконец-то настоящий. Не тот милый Егор, который приносил кофе и говорил “малыш, всё будет хорошо”. А вот этот — который орёт, когда пахнет деньгами».
— Я унижаю? — Марина кивнула на бумаги. — Егор, меня сейчас унижают пунктами. Чёрным по белому. И ты сидишь и говоришь мне, что это “нормально”.
Егор попытался взять себя в руки. Сел обратно, выдохнул.
— Марин, ну… у меня правда были кредиты. Я не хотел тебе говорить, потому что ты бы… ты бы начала вот это всё. Сцены. Ты всё превращаешь в проблему.
— Я превращаю? — Марина наклонилась ближе. — Ты собирался жениться и не сказать, что у тебя долги, которые ты хочешь повесить на меня. Ты серьёзно сейчас?
Людмила Константиновна резко сказала, как рубанула:
— Да что там за долги, не делай трагедию. Мужики так живут. У него просто взнос по машине, плюс потребительский. Он же хотел быть на уровне рядом с тобой. Ты у нас вся такая успешная. Ему тоже надо было.
Марина медленно откинулась на спинку стула.
— То есть он влез в кредиты, чтобы “быть на уровне”, а теперь я должна подписать бумагу, чтобы “семья”. Я правильно понимаю вашу логику?
— Ты много понимаешь не так, — зло сказала Людмила Константиновна. — Ты думаешь только о себе. А как Егор будет чувствовать себя мужчиной рядом с тобой, если ты всё время тычешь: “моё, моё”?
Марина посмотрела на Егора.
— Сколько?
Егор отвёл взгляд.
— Сколько, Егор? — повторила Марина, уже жёстче.
— Два… — он замялся. — Два с половиной.
— Миллиона? — уточнила Марина спокойно, как на встрече с клиентом.
Егор кивнул.
В комнате стало тихо. Только холодильник где-то на кухне щёлкнул, как будто тоже поставил точку.
Марина почувствовала, как внутри поднимается не истерика — наоборот, пустота. Когда тебе показывают фокус, а ты вдруг понимаешь механизм, и магия исчезает.
— Понятно, — сказала она и сложила бумаги обратно в папку. Аккуратно. Почти нежно. — Тогда всё становится совсем ясным.
— Марина, — Егор сделал шаг к ней, голос стал мягче. — Я хотел всё закрыть. Мы бы закрыли вместе. Ты же умеешь зарабатывать. Это не катастрофа.
Марина посмотрела на него внимательно.
— Ты слышишь себя? «Мы бы закрыли вместе». То есть ты не «решил ситуацию». Ты просто нашёл способ переложить.
— Да не переложить! — взвился он снова. — Ты вообще не понимаешь, как это на мужчину давит! Когда рядом женщина с квартирой, с бизнесом… а ты кто? Ты никто!
— Так ты решил стать “кем-то” за мой счёт, — сказала Марина тихо. — Отличный план.
Людмила Константиновна резко встала.
— Всё, хватит. Слушай, Марина. Подписывай. И прекрати ломать комедию. Ты же не бедная. Тебе что, жалко?
Марина поднялась тоже. И в этот момент она почувствовала странное облегчение: наконец всё стало честно. Никаких «переживаю», никаких «мы семья». Просто: «подписывай, жалко что ли».
— Нет, — сказала Марина. — Мне не жалко. Мне противно.
— Ах вот как! — Людмила Константиновна вспыхнула, лицо перекосилось. — Значит, ты всё-таки такая. Я сразу видела. Холодная, расчётливая. Любви у тебя нет. Ты не женщина — ты бухгалтер.
Марина кивнула, будто соглашаясь.
— Лучше бухгалтер, чем удобная.
Егор схватил её за руку.
— Подожди. Не уходи вот так. Давай спокойно. Мы всё обсудим. Я могу переписать условия. Мама просто… перегнула.
Марина выдернула руку.
— Не трогай меня. И не перекладывай на маму. Это ты согласился. Ты сидел, молчал, кивал. Ты знал про долги. Ты хотел, чтобы я подписала.
Егор побледнел.
— Я хотел, чтобы ты была со мной, — выдавил он.
— Ты хотел, чтобы я была с твоими проблемами, — поправила Марина. — А это разные вещи.
Она взяла свою сумку. На секунду задержала взгляд на столе — свечи, сервиз, эта натянутая «семейность». И подумала: «Вот так и живут люди годами. Делают вид. Пока не останется ничего, кроме привычки и долгов».
— Марина! — крикнул Егор ей вслед уже в прихожей. — Ты всё рушишь! У нас свадьба через месяц!
Марина повернулась.
— Свадьбы не будет.
Людмила Константиновна вылетела из комнаты, как пуля.
— Ты посмела?! — зашипела она. — Ты нас опозоришь! Ты понимаешь, сколько людей приглашено? Ресторан оплачен!
— Пускай ваши гости поедят в ресторане без меня, — ровно сказала Марина. — Это будет самый удачный вклад в ваш бюджет за последние месяцы.
Егор шагнул ближе, голос стал почти умоляющим:
— Марин, давай хотя бы завтра поговорим. Без мамы. Я всё объясню.
Марина посмотрела на него и вдруг поняла, что «объяснения» будут бесконечными. Сначала долги — потом «я не хотел говорить». Потом бумаги — «это мама». Потом ещё что-нибудь. И всё время она должна будет быть «понимающей», «мягкой», «женственной».
— Ты уже всё объяснил, Егор, — сказала она тихо. — Ты выбрал не меня. Ты выбрал удобство. И свою маму в роли начальника.
Она открыла дверь и вышла на лестничную площадку. Там пахло сыростью, кошками и чьей-то вчерашней жареной картошкой. Лифт где-то гудел, сосед сверху ругался по телефону. Обычная жизнь. Живая. Без сервиза.
Сзади хлопнула дверь — Егор выбежал следом.
— Ты просто сбегаешь! — крикнул он. — Тебе легко! Ты привыкла всё бросать!
Марина остановилась у лифта, нажала кнопку. Пауза длилась секунды, но за эти секунды в ней успело подняться то, что она так долго сдерживала.
— Нет, Егор, — сказала она, не повышая голоса. — Мне не легко. Мне мерзко. И страшно, что я почти в это влезла.
Егор сглотнул.
— Я люблю тебя.
— Ты любишь мою квартиру, — отрезала Марина.
Лифт приехал. Двери раскрылись, внутри кто-то ехал — пожилая женщина с пакетами и мальчик в наушниках. Марина шагнула внутрь, но Егор снова схватил её за рукав.
— Верни кольцо хотя бы не при всех.
Марина посмотрела на его пальцы на своей куртке. Сняла кольцо спокойно, без театра. Протянула ему.
— Забирай. И скажи маме, что ей повезло: она успела показать, что это не семья, а схема.
Егор взял кольцо, будто оно было горячее.
— Ты пожалеешь, — выдохнул он, уже не умоляя.
Марина кивнула.
— Возможно. Но не так, как если бы осталась.
Двери лифта закрылись.
Ночью Марина не спала. Она сидела на кухне у себя дома, в своей квартире, и слушала тишину. Тишина была настоящая — без шёпота на балконе, без чужих советов, без звонков «мамы». Только редкий шум машин за окном и стук батареи.
На столе лежал телефон. Он вибрировал каждые пять минут: Егор, Егор, Егор. Сообщения менялись по кругу: «давай поговорим», «ты перегнула», «мама плачет», «ты всё разрушила», «я люблю», «ты не понимаешь».
Марина открыла банковское приложение — не потому что боялась, а потому что мозг требовал контроля. И тут она увидела уведомление: «Запрос на изменение лимитов по карте». Время — час назад.
Она почувствовала, как внутри снова холодает.
«Вот значит как. Пока я ехала домой и сидела на кухне, кто-то решил не ждать подписи».
Марина резко встала, прошлась по квартире. Подошла к полке, где лежали документы — паспорт, свидетельство на квартиру, папка с бумагами по бизнесу. Всё было на месте. Но ключи… ключи от квартиры, которые она давала Егору «на всякий случай», всё ещё были у него.
Марина села обратно. И впервые за вечер не просто разозлилась — а испугалась по-настоящему. Не за деньги даже. За то, насколько легко она впустила в свою жизнь людей, которые считают нормальным лезть в её карман и называть это любовью.
Она набрала номер банка, заблокировала карты, включила дополнительные подтверждения. Потом открыла чат с администратором ЗАГСа — отмена заявления на регистрацию. Никаких драм. Просто действие.
Утром она вызвала мастера поменять замок. Пока мастер ковырялся в двери и ругался на «кривые руки строителей», Марина сидела на табурете и думала: «Вот это и есть взрослая жизнь. Не свечи и сервизы. А замки, договоры, долги и чужие аппетиты».
Телефон снова зазвонил. На экране — Людмила Константиновна.
Марина ответила. Не потому что хотела, а потому что уже понимала: лучше услышать всё сейчас, чем потом ждать удара из-за угла.
— Ну что, довольна? — голос свекрови был холодный, без вчерашнего меда. — Настроила сына против матери, устроила спектакль, теперь ещё и заявление отменила?
Марина даже удивилась, насколько быстро та всё узнала.
— Да, отменила, — спокойно сказала Марина. — И замок меняю. На всякий случай.
— Ах ты… — Людмила Константиновна задохнулась. — Ты думаешь, я не знаю, какие вы сейчас все? Модные, самостоятельные. А потом плачете, что мужиков нормальных нет!
Марина медленно выдохнула.
— Людмила Константиновна, ваш сын хотел, чтобы я подписала бумагу, по которой отдаю ему квартиру и плачу его долги. Это и есть ваш «нормальный мужик»?
— Он хотел семью! — выкрикнула та. — А ты хотела командовать! Ты его унижала! Ты…
— Я его не унижала, — перебила Марина. — Я просто не дала себя использовать. Это разные вещи.
Пауза на том конце была короткой, но тяжёлой. Потом свекровь сказала тихо, почти угрожающе:
— Ты думаешь, ты такая умная? Мы всё равно найдём, как тебя прижать. Ты ещё пожалеешь. Егор — хороший парень. И он…
Марина выключила звонок.
Не из смелости. Из усталости.
Через три дня Егор приехал к ней. Стоял у подъезда, в той самой куртке, в которой когда-то обнимал её на первом свидании. И выглядел растерянным, как человек, который всё ещё надеется, что достаточно сказать «прости», и ему снова откроют дверь.
Марина спустилась не потому, что хотела «поговорить», а потому что не хотела, чтобы он ходил под окнами как призрак.
— Марин, — начал он сразу, — я… я всё испортил. Я понимаю. Мама… она перегнула. Я тоже. Но я правда не хотел тебя обманывать.
Марина посмотрела на него спокойно.
— Ты обманул не тем, что у тебя долги. Долги — это жизнь. Ты обманул тем, что решил, что я должна их взять. И тем, что пытался залезть в мой банк ночью.
Егор вздрогнул.
— Что? Какой банк? Ты с ума сошла?
Марина показала ему уведомление на телефоне.
Егор побледнел так, что на секунду Марине даже стало его жалко. Почти. Но жалость быстро сменил знакомый холод: «Не верь».
— Я… — он запнулся. — Это не я. Это, может, банк глючит. Я не трогал.
— Егор, — Марина наклонила голову. — Ты думаешь, я идиотка?
Он сжал кулаки.
— Ты сейчас из меня делаешь чудовище.
— Нет, — сказала Марина. — Ты сам сделал. Просто вчера было удобно прятаться за мамой, а сегодня — уже не получается.
Егор резко выдохнул.
— Ладно. Да, я хотел. Я просто… я был в панике. Эти платежи, эти звонки. Мама давила. Я не знал, как сказать тебе. Я думал, ты поможешь. Ты же сильная.
Марина усмехнулась.
— Вот именно. Ты хотел сильную женщину, которая решит твои проблемы и ещё будет улыбаться. А я хотела взрослого мужчину, который честно скажет: «у меня жопа, я ошибся, давай решать вместе — если ты готова». Без схем, без договора, без мамы.
Егор шагнул ближе.
— Я могу всё исправить. Я уйду от мамы. Я найду вторую работу. Я…
— Поздно, — спокойно сказала Марина.
— Почему?! — он сорвался на крик. — Потому что я один раз ошибся?!
Марина посмотрела на него очень внимательно.
— Это не один раз, Егор. Это система. Ты всегда выбираешь самый удобный вариант. Сегодня — договор. Завтра — ключи. Послезавтра — «ну ты же можешь». И всё время рядом будет твоя мама с указкой.
Егор молчал. Потом сказал тихо:
— Ты просто не любила меня.
Марина не стала спорить. Потому что спорить — это снова игра по чужим правилам.
— Любила, — ответила она ровно. — Но не настолько, чтобы продать себе жизнь по пунктам.
Она повернулась и пошла к подъезду. За спиной Егор ещё что-то говорил, но слова уже не цеплялись. Они отскакивали, как камешки от стекла.
Поднимаясь на свой этаж, Марина поймала себя на мысли: ей больно. Очень. Но впервые за долгое время эта боль была честной. Без липкой смеси вины и обязанностей.
Она вошла в квартиру, закрыла дверь на новый замок и прислонилась лбом к холодному металлу.
Пустота в груди осталась. Но рядом с ней появилось другое чувство — тихое, упрямое: «Я себя не отдала».
И это было важнее любой свадьбы.
Завистливая сношенница