— Пока я жива, ты в этой квартире никому не будешь “главной”! — голос Надежды Андреевны резанул так, будто ножом по стеклу. — Запомни с первого раза, девочка.
Мария стояла в прихожей в домашней футболке и с рулеткой, забыв, зачем вообще держит её в руке. Пальцы сами собой сжались сильнее — пластик хрустнул, как чья-то зубная эмаль. Она только что думала, куда поставить новый комод, и вдруг — вот это. Не «здравствуй», не «как вы», а сразу — приговор. В чужой куртке на чужом пороге, без стука, без паузы, без стыда.
— Вы… простите, что? — Мария даже не узнала свой голос. Он прозвучал слишком тихо, как у человека, который не уверен, имеет ли право говорить в собственном доме.
Свекровь уже прошла дальше — уверенно, как проверяющая из ЖЭКа, которая знает: сейчас найдёт косяк и распишет вам жизнь по пунктам. Сняла пальто, повесила на крючок, будто так и надо. Сумку поставила на тумбочку — хозяйственно, с нажимом.
— То и сказала. — Надежда Андреевна повернулась, смерила Марию взглядом от носков до макушки. — Ты тут… временная. Не расправляй крылья.
Мария сглотнула. В голове вспыхнуло: «Временная». Как скидочная наклейка на молоке: сегодня есть, завтра выбросят. Она хотела ответить резко, но из горла вылезло только:
— Это квартира Ромы. И теперь… наша. Мы женаты.
— Женаты, — свекровь повторила с такой интонацией, будто слово само по себе смешное. — Ты думаешь, штамп в паспорте — это билет в начальники? Тут билет один: кто платил, того и музыка.
Мария медленно выдохнула. Она на секунду представила, как со стороны выглядит эта сцена: молодая женщина, недавно вернувшаяся из свадебного путешествия, стоит в коридоре с рулеткой; свекровь без спроса проходит в комнату и назначает расстановку ролей. И самое мерзкое — внутренний голос шепнул: «А вдруг Рома и правда скажет: мама права, квартира моя».
Эта мысль была как заноза: маленькая, но от неё болит вся ладонь.
Ещё месяц назад всё казалось проще.
Квартира у Романа была небольшая — двушка в новом доме на окраине, где до центра ехать сорок минут, зато парковка и детская площадка с резиновым покрытием, которое летом пахло горячей резиной и чьими-то кроссовками. Ипотека — двадцать лет, платёж ощутимый, но Рома тянул: менеджер в строительной компании, зарплата ровная, премии то есть, то нет. «Живём нормально», — говорил он. Мария слышала в этом «нормально» мужскую гордость: сам купил, сам платит, сам хозяин.
Первые недели она, как человек, который умеет держать себя в руках, действовала аккуратно: не лезла в документы, не спрашивала про бывших, не переставляла мебель без согласования. Но очень быстро выяснилось: «холостяцкая квартира» — это не про стиль, а про привычку к бардаку.
В углу валялись носки. На диване — куртка, на спинке стула — второй слой куртки, чтобы «не мять». На кухонном столе кружки стояли как шахматные фигуры — кто куда дошёл, там и остановился. В ванной полка была завалена бритвами и какими-то баночками без крышек. Мария всё это терпеливо собрала, вымыла, разложила. Не потому что «женщина должна», а потому что ей физически неприятно жить в ощущении, что дом — временная остановка.
— Маша, ты зачем так упахиваешься? — удивился Рома вечером, когда увидел чистую кухню и пол без липких пятен. — До свадьбы ещё месяц.
— Потому что я не хочу возвращаться после поездки в квартиру, где даже чайник стыдно включать, — спокойно сказала она и улыбнулась, чтобы не звучало как упрёк. — Мне хочется, чтобы дома было… по-человечески.
— Я привык, что у меня всё на ходу, — он потёр затылок и смешно сморщился. — Ну, ты понимаешь… один же.
Мария понимала. И всё равно внутри булькало: «один — это не оправдание для грязной посуды». Но она не сказала этого вслух. Они тогда ещё были аккуратными друг с другом, как люди, которые только начали жить вместе и боятся наступить на мину.
Она купила новые шторы — спокойные, светлые, без вычурных цветов. Купила ковёр, чтобы ноги не мерзли на ламинате. Пару подушек, рамки для фотографий. На кухню — нормальные кастрюли и сковородки, потому что его прежняя посуда была не «винтаж», а «доживает последние дни». Свою зарплату она не жалела: помощник юриста, сорок с небольшим, откладывала давно, без фанатизма, но стабильно.
— Сколько это стоило? — Рома взял ценник, приподнял брови.
— Не переживай. Я не лезу в твою ипотеку. Это мои деньги. Мне важен дом, — сказала Мария. — Не музей.
Он тогда обнял её и сказал: «Ты у меня умница». И это было приятно. Только слово «у меня» неприятно кольнуло. Она списала на привычку.
Надежда Андреевна впервые появилась в их жизни как что-то прохладное и тяжёлое.
Мария помнила тот вечер знакомства: свекровь стояла у двери в строгом халате, волосы собраны так туго, будто она собиралась на собрание жильцов, а не знакомиться с будущей невесткой. Осмотрела Марию с головы до ног, задала вопросы будто по анкете: «Кто родители? Где работаешь? Сколько получаешь? Снимаешь или своё?»
Мария улыбалась, отвечала спокойно. Рома сидел рядом и делал вид, что ничего необычного не происходит. А свекровь пила чай и молчала так, будто давала понять: «Я ещё подумаю».
Свадьбу сыграли без пышности — ресторанчик, друзья, родители. Надежда Андреевна пришла в тёмном костюме, улыбалась только в кадр. На тосты реагировала сухо, будто ей неловко от чужой радости. Мария тогда ловила себя на мысли: «Ну ладно. Не всем же быть душой компании. Может, просто человек закрытый».
Потом была Турция — солнце, море, ощущение, что весь мир наконец сдвинулся в правильную сторону. Мария там даже перестала думать о свекрови. У неё было чувство, что их с Ромой жизнь началась заново, как чистая страница. И что никто не имеет права лезть в эту страницу грязными руками.
А потом они вернулись.
Мария взяла три дня отпуска, устроила генеральную уборку, разобрала чемоданы. В квартире пахло свежим порошком и проветренным воздухом. Она поставила на стол вазу с цветами — обычными, без пафоса. И наконец села на диван с журналом, позволив себе расслабиться.
Звонок в дверь был резкий, будто кто-то ударил по металлу.
На пороге — Надежда Андреевна. Без звонка заранее, без «можно?». Просто факт: пришла.
— Здравствуйте, — Мария отступила. — Рома на работе. Будет вечером.
— Я вижу, — коротко сказала свекровь и прошла внутрь. Сняла обувь, будто всё здесь её. — Ты одна?
— Да.
— Тогда поговорим.
И началось это странное «инспектирование». Свекровь трогала шторы пальцами, как ткань на рынке, заглядывала на кухню, открывала шкафчики. Мария стояла рядом и чувствовала себя школьницей, которую вызвали к доске и сразу сказали: «Садись, два».
— Это ты всё накупила? — спросила Надежда Андреевна, разглядывая кухонные полки.
— Да. Хотела, чтобы было уютно.
— Уютно? — в её голосе было столько презрения, будто Мария сказала «переехала в шалаш». — Рома жил нормально. Без этого… всего.
— Ему нравится, — Мария старалась говорить ровно. — Мы вместе выбирали.
— Он не выбирал. Он просто кивает. Он у меня мягкий. — свекровь усмехнулась. — А ты этим пользуешься.
Мария тогда впервые почувствовала, что разговор не про шторы. И не про ковёр. А про власть.
— Надежда Андреевна, я не пользуюсь. Я его жена.
— Жена — это статус, — сухо сказала свекровь. — А хозяйка — это тот, кто знает, как должно быть.
Мария тогда хотела сказать: «Так вы же здесь не живёте». Но проглотила. Не хотелось превращать первый конфликт в скандал. Ей всё ещё казалось, что взрослые люди могут поговорить.
Она поставила чайник, достала печенье. Свекровь достала из сумки контейнер и с таким видом сказала:
— Тут домашняя выпечка. Поставь куда-нибудь.
Мария машинально кивнула, убрала. А потом услышала:
— Квартира куплена до тебя. Не забывай. Ты тут… как бы это сказать… пришла в готовое.
Слово «пришла» прозвучало как «прилипла».
После ухода Надежды Андреевны Мария сидела на диване и смотрела на свои аккуратно расставленные рамки. На фотографиях они с Ромой улыбались так, будто у них нет в жизни ни одной проблемы. Мария тогда даже усмехнулась: «Ну да, у нас всё прекрасно. Просто в дверь ходит контроль качества».
Рома вечером выслушал, нахмурился, но быстро ушёл в привычное:
— Маша, ну это мама. Она переживает. Привыкнет.
— Она сказала, что я здесь гостья.
— Слова, — он обнял её. — Ты моя жена. Всё.
Мария хотела поверить. И поверила. Потому что так проще.
Через неделю свекровь пришла снова. Уже предупредила звонком, будто это должно было выглядеть прилично. Мария приготовилась: убралась до блеска, накрыла на стол, натянула улыбку.
Надежда Андреевна выпила чай и, не моргнув, сказала:
— Цветы на подоконнике зачем?
— Потому что мне нравится, когда дома живое, — Мария посмотрела прямо. — Это не вредно.
— Вредно — это когда дом превращают в базар. — свекровь поставила чашку. — Уют — это чистота и порядок. А не это всё.
Мария почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее. Но она снова промолчала. Снова выбрала мир.
Третий визит случился внезапно — как удар дверью. Мария стояла на кухне в фартуке, руки в муке: делала тесто, потому что Рома просил «что-нибудь домашнее, не доставку». В дверь снова позвонили резко.
— Здравствуйте, — Мария открыла и увидела Надежду Андреевну с тем же выражением лица: «Сейчас будет разговор».
— Ты уже совсем распоясалась, — сказала свекровь, даже не разуваясь толком. — Фотографии развесила, мебель двигаешь, вещи выкидываешь… Ты себя кем возомнила?
Мария почувствовала, как усталость последних недель, все сдержанные ответы, все «давайте без скандалов» собираются в один ком и поднимаются к горлу.
— Я себя возомнила женой вашего сына, — сказала она наконец. — И я живу здесь.
— Живёшь, — свекровь шагнула ближе. — Но это не значит, что ты тут главная.
И вот теперь, в прихожей, она произнесла эту фразу — «пока я жива…» — как закон, как печать.
Мария наконец выпрямилась. Внутри было пусто и очень ясно.
— Надежда Андреевна, вы сейчас зашли без стука. Вы открываете шкафчики. Вы разговариваете со мной так, будто я вам обязана. — Она говорила медленно, чтобы не сорваться на крик. — Но я вам ничего не должна, кроме уважения. И то — взаимного.
Свекровь усмехнулась. Улыбка была тонкая, неприятная, как царапина.
— Уважение? — Надежда Андреевна наклонила голову. — Ты сначала докажи, что ты не очередная… которая пришла устроиться поудобнее. Сколько ты там получаешь? Сорок? Пятьдесят? И уже решила, что можешь тут командовать?
Мария почувствовала, как щеки горят. Она хотела сказать: «Я трачу свои деньги на дом». Хотела напомнить, что она тоже работает, тоже вкладывается. Но вдруг поняла: это вообще не имеет значения. Потому что для Надежды Андреевны любой её аргумент будет звучать как оправдание.
— Рома сам решит, кто здесь живёт, — сказала Мария. — Не вы.
— Рома? — свекровь фыркнула. — Рома у меня хороший мальчик. Я его одна поднимала. Я знаю, что ему нужно. А ты… ты его просто взяла в оборот.
Слова «взяла в оборот» прозвучали как обвинение в мошенничестве.
Мария вдруг заметила деталь, от которой стало холодно: у свекрови в руке была связка ключей. Не от её квартиры — другая, тяжёлая. И среди них — ключ, очень похожий на их входной.
Мария не сразу поняла, почему это её так зацепило. Потом дошло: у Надежды Андреевны могли быть ключи. И если так — она будет входить когда захочет. Без вопросов. Без стука. Как сейчас.
— Откуда у вас ключи? — спросила Мария, и голос у неё наконец стал твёрдым.
Надежда Андреевна на секунду замерла. Потом подняла подбородок.
— А что такого? Я мать. Мне спокойнее, когда есть доступ. Вдруг что с Ромой? Вдруг пожар? Вдруг… — она махнула рукой, будто перечисляет бытовую ерунду, — мало ли.
Мария медленно сняла фартук. Пальцы дрожали не от страха — от злости.
— Вы не имеете права иметь ключи от нашей квартиры без нашего согласия.
— Опять “нашей”, — свекровь почти рассмеялась. — Смешная ты. Ладно. Поговорим вечером, когда Рома придёт. Я ему объясню, как взрослые люди решают такие вопросы.
— Не надо мне устраивать суд у меня дома, — тихо сказала Мария. — Если вы хотите говорить — говорите при нём. Но без этих ваших заходов, как к себе.
— Слушай сюда, — Надежда Андреевна подошла ближе, почти вплотную. — Пока я жива, ты тут никем себя не назначишь. И не строй из себя обиженную. Ты знала, куда шла.
Мария подняла взгляд и впервые не отвела глаза.
— А вы знали, что ваш сын женится. И что вы не будете тут единственной.
Свекровь медленно улыбнулась. И эта улыбка была хуже крика.
— Посмотрим, — сказала она. — Очень скоро посмотрим.
Она развернулась и пошла в комнату, как будто собиралась продолжить обход. Мария шла следом и вдруг заметила ещё одну деталь: свекровь бросила взгляд на тумбу, где лежали бумаги — Рома утром оставил конверт из банка, квитанции, какие-то документы по ипотеке. Надежда Андреевна увидела их и задержалась взглядом на секунду дольше, чем нужно.
Мария почувствовала, как внутри что-то неприятно щёлкнуло: свекровь пришла не только “проверить уют”. Она пришла за чем-то конкретным.
И в этот момент замок на входной двери тихо щёлкнул ещё раз — то ли от сквозняка, то ли от чьей-то руки снаружи. Мария вздрогнула и, не понимая почему, подумала: «Если у неё есть ключи… значит, она может прийти не одна. И не только прийти».
Мария достала телефон и набрала Рому, даже не думая, как это выглядит. Гудки шли долго. Она слышала, как свекровь в комнате открывает шкафчик — тот самый, где Мария убрала старые вещи Ромы.
— Рома, — сказала Мария, когда он наконец ответил. — Твоя мама у нас. И… у неё ключи.
На том конце стало тихо.
— Какие ключи? — голос Ромы изменился. Он не кричал, но в нём появилось то, чего Мария раньше не слышала: злость, которую он долго держал в себе.
— Похоже, от нашей двери. Она сказала “мне спокойнее”. И она… она ведёт себя так, будто имеет право.
— Я выезжаю, — коротко сказал Рома. — Не спорь с ней. Просто… держись.
Мария убрала телефон, стояла в коридоре и слушала, как в комнате свекровь двигает что-то, шуршит, будто ищет. И впервые за всё это время Мария поняла: это не “женские терки”. Это не “привыкнет”. Это настоящая война за территорию — только без громких слов, зато с ключами, документами и чужими руками в их шкафах.
И если Рома сейчас не поставит точку, дальше будет хуже.
А судя по тому, как уверенно Надежда Андреевна ходила по квартире и как внимательно смотрела на бумаги, хуже уже было запланировано.
Роман приехал быстро — не как человек, который «после работы заедет», а как тот, кто понял: дома сейчас решается не бытовуха, а его жизнь. Он влетел в квартиру, даже куртку нормально не снял, только ботинки скинул и прошёл в гостиную. Лицо у него было напряжённое, глаза злые. Мария сидела на краю дивана, будто на экзамене, и старалась не дышать громко.
Надежда Андреевна стояла у окна, спиной к ним, как будто специально выбрала позицию «я тут главная фигура». Пальцы у неё были сцеплены, плечи ровные. Вся она — как монумент.
— Ну наконец-то, — сказала она, не оборачиваясь. — Я уже устала ждать.
— Мама, — Роман произнёс это слово так, будто оно ему сейчас мешало. — Откуда у тебя ключи?
Свекровь медленно повернулась. Ни тени смущения.
— Какие ключи? — она подняла брови. — Ты о чём?
— Не делай вид, — Роман подошёл ближе, остановился в двух шагах. — Маша видела. У тебя ключ от нашей двери.
— От твоей двери, — поправила Надежда Андреевна и усмехнулась. — Квартира твоя, не её. И ключи у матери — это нормально.
Мария почувствовала, как внутри всё снова поднимается, но она сжала пальцы в замок и молчала. Ей хотелось, чтобы Роман сказал всё сам. Не потому что она слабая. А потому что иначе свекровь опять переведёт разговор в любимое: «это бабские истерики, сынок».
Роман выдохнул.
— Нет, мама. Это не нормально.
— Нормально, — отрезала она. — Я тебя растила одна. Я имею право знать, что с тобой происходит. И если ты вдруг пропадёшь, мне что — в дверь лбом стучать?
— Я взрослый мужчина, — сказал Роман. — И у меня есть жена.
Свекровь усмехнулась так, будто услышала шутку.
— Жена… — она перевела взгляд на Марию. — Вот это?
Мария подняла глаза.
— Да, — спокойно сказала она. — Вот это.
Роман резко повернул голову к матери.
— Не смей так говорить.
Надежда Андреевна выдержала паузу, словно наслаждалась тем, что сын повышает голос. Для неё это было доказательство влияния: «значит, цепляет».
— Рома, — она заговорила мягче, даже почти ласково, но в этой ласке был яд. — Ты меня слушай. Я не враг тебе. Я тебе добра хочу.
Ты понимаешь, что происходит? Она пришла, устроилась, выкинула твои вещи, переставила мебель, завела свои порядки… А завтра что? Начнёт указывать, как тебе жить? Потом ребёнка родит, и ты вообще станешь никто. Ты будешь работать, платить ипотеку, а она будет распоряжаться.
Мария вскинула подбородок.
— Я работаю, если вы забыли. И я не распоряжаюсь. Я живу.
— Ты живёшь, — свекровь кивнула, — как квартирантка с амбициями.
Роман вдруг коротко рассмеялся. Сухо. Неприятно.
— Мама, ты сейчас себя слышишь?
— Слышу прекрасно, — Надежда Андреевна подошла к столу, взяла со спинки стула свою сумку. — И знаешь, что ещё я слышу? Как эта девочка тебя от меня отрывает.
Мария не выдержала.
— Вы сами себя отрываете. Своими словами.
— Ой, — Надежда Андреевна махнула рукой. — Ты вообще молчи. Ты в этой семье никто.
И вот тут Мария поднялась. Медленно. Не с криком, не с истерикой. Просто встала, будто в ней выключили страх.
— Надежда Андреевна… вы же не ради “уюта” приходите. И не ради Ромы.
Вы приходите ради контроля.
Вы хотите, чтобы он был ваш. Не сын. А ваша собственность.
Свекровь сузила глаза.
— Как ты смеешь…
— Смею. Потому что вы зашли сюда без стука. Вы лазили по шкафам. Вы смотрели на документы. Вы держите ключи.
Это не забота. Это вторжение.
Роман резко повернулся к матери:
— Ты рылась в бумагах?
— Я ничего не рылась, — Надежда Андреевна мгновенно стала жертвой. — Я просто посмотрела, что у тебя там. И вообще, Рома, мне надо было убедиться, что она тебя не обманывает.
Мария почувствовала, как холодно стало в груди.
— Что значит “обманывает”?
Свекровь прищурилась и сказала так буднично, будто обсуждает цену на картошку:
— А ты думаешь, я не вижу? Она всё на себя переписывает. Она уже начала.
Ты, Рома, когда женился, ты хоть понимаешь, что она теперь может претендовать на всё?
Роман замер. На секунду. И Мария увидела в нём то, чего боялась больше всего: сомнение. Микроскопическое, на долю секунды, но оно было. Потому что мать била по больному — по деньгам, по ипотеке, по «моё».
Мария вдохнула.
— Рома, — сказала она тихо, но так, что в комнате стало тише. — Ты правда думаешь, что я за твоей квартирой пришла?
Он посмотрел на неё. И взгляд у него стал тяжёлым, взрослым.
— Нет. Я так не думаю.
Свекровь всплеснула руками.
— Конечно, он так не думает! Он же влюблён! А потом будет поздно!
И тут Роман сделал то, чего Мария от него не ожидала. Он подошёл к тумбочке в коридоре, открыл ящик, достал оттуда связку ключей. Свою. И спокойно сказал:
— Мама, дай свои ключи.
Надежда Андреевна застыла.
— Что?
— Дай ключи. Сейчас.
— Рома… ты что, серьёзно? — голос у неё дрогнул. — Ты отбираешь у матери ключи?
— Да, — сказал он ровно. — Отбираю. Потому что ты ими пользуешься не для “безопасности”, а чтобы лезть в мою жизнь.
Мария стояла рядом и чувствовала, как у неё дрожат колени. Не от страха. От напряжения. Она знала: сейчас будет либо конец, либо начало кошмара.
Надежда Андреевна медленно достала связку из сумки. Держала в руке, как оружие.
— Ты понимаешь, что ты делаешь?
— Понимаю.
— Ты выбираешь её?
— Я выбираю себя, — сказал Роман. — И свою семью.
Свекровь резко протянула ключи, почти швырнула. Они звякнули, упали на ладонь Романа.
— Ну всё, — сказала она, и голос стал ледяным. — Хорошо. Ты сам этого хотел.
Потом не прибегай ко мне, когда она тебя выжмет и выбросит.
Мария тихо усмехнулась.
— Вы так говорите, будто это ваш опыт.
Надежда Андреевна резко повернулась к ней:
— Ты сейчас договоришься.
— Я уже договорилась, — сказала Мария. — Я не позволю вам приходить сюда и унижать меня.
Свекровь шагнула к ней, и Мария вдруг поняла: сейчас будет пощёчина. Не потому что Надежда Андреевна «такая», а потому что она не умеет проигрывать словами. Ей нужно ударить — хоть рукой, хоть морально.
Но Роман встал между ними.
— Не трогай её.
Свекровь замерла, словно наткнулась на стену.
— Ты… — прошептала она. — Ты меня… защищаешь от неё?
— Я защищаю жену от тебя, — сказал Роман. — И мне стыдно, что я вообще это произношу.
Надежда Андреевна вдруг распрямилась. Лицо у неё стало не злым — обиженным, но по-страшному. Она посмотрела на сына так, будто он умер.
— Значит, вот так.
Хорошо.
Она пошла в прихожую, накинула пальто. Но на пороге остановилась и сказала уже другим тоном — не громко, не истерично, а почти буднично:
— Рома, ты знаешь, что квартира оформлена только на тебя. И правильно.
Но ты же помнишь, кто тебе дал деньги на первый взнос?
Мария вздрогнула. Роман тоже. Потому что он никогда ей этого не говорил. Ни разу.
— Мама, — тихо сказал Роман. — Не начинай.
— Я не начинаю, — она улыбнулась уголком губ. — Я напоминаю.
Если ты думаешь, что я просто так уйду — нет. Я буду рядом. И я посмотрю, как вы запоёте, когда начнутся настоящие проблемы.
Она хлопнула дверью и ушла.
В квартире стало тихо. Настолько, что Мария услышала, как в кухне капает вода из крана. Кап. Кап. Кап.
Роман стоял в прихожей, держал в руке ключи, будто не понимал, что теперь с ними делать. Потом медленно повернулся к Марии.
— Я не говорил тебе про первый взнос, — сказал он глухо.
Мария молчала. Внутри всё сжалось.
— Потому что… я сам не люблю это вспоминать, — продолжил он. — Она дала деньги. Немного. Не половину. Но дала. И теперь считает, что купила меня.
Мария подошла ближе.
— Рома… ты мне не обязан был рассказывать всё. Но ты обязан был поставить её на место раньше.
Он кивнул. Глаза у него были красные — не от слёз, а от злости, которую он держал годами.
— Я думал, что она успокоится. Что ей просто нужно время.
А она… она правда считает, что я её собственность.
Мария вдруг устало села на пуфик в коридоре и тихо сказала:
— Знаешь, что самое мерзкое?
Она не про шторы бесится. И не про цветы.
Она бесится, что у тебя появилась жизнь, в которой её нет на первом месте.
Роман опустился рядом, положил руки на колени.
— И что теперь?
Мария посмотрела на него прямо.
— Теперь ты меня не “защищаешь”.
Ты выбираешь правила.
Или у нас семья — и тогда твоя мать в неё не лезет.
Или у нас проходной двор — и тогда я не выдержу.
Он кивнул.
— Я понял.
Мария вздохнула, будто скинула с плеч мешок.
— Тогда меняем замок.
Роман посмотрел на неё, и в его глазах впервые за весь день мелькнуло что-то живое.
— Сегодня.
— Сегодня, — подтвердила Мария. — И ещё… Рома.
— М?
— Если она снова придёт без предупреждения…
Я не буду молчать. Я не буду улыбаться. Я не буду “терпеть, потому что мама”.
Я просто вызову полицию.
Роман сглотнул.
— Да. Правильно.
Они сидели в коридоре, как два человека после аварии — живые, но ещё оглушённые. И вдруг Мария услышала, как у неё внутри поднимается странное чувство. Не радость. Не облегчение. А тревога.
Потому что фраза свекрови про первый взнос не была случайной. Это был крючок. И она его бросила не просто так.
Мария поднялась и пошла в гостиную. На столике лежали бумаги. Роман подошёл следом.
— Маша?
Она взяла конверт из банка, перевернула. Потом ещё один. И вдруг заметила, что один документ лежит не так, как утром. Чуть сдвинут. Будто его трогали.
Мария медленно раскрыла папку. Сердце застучало сильнее.
— Рома… — голос у неё стал глухим. — Она не просто “смотрела”.
— Что?
Мария вытащила лист. Это была копия выписки по ипотеке. А рядом — бумага, которую она раньше не видела. Какая-то доверенность. Черновик. Или образец.
Роман взял её, прочитал. Лицо его резко изменилось.
— Это… — он замолчал, сглотнул. — Это доверенность на представление моих интересов.
Мария почувствовала, как у неё холодеют пальцы.
— На кого?
Роман поднял глаза.
— На мать.
В комнате стало так тихо, что капли из крана перестали казаться звуком — они стали ударами.
— Она… хотела… — Мария не могла договорить.
Роман медленно положил бумагу на стол и выдохнул:
— Она хотела, чтобы я подписал. Или чтобы я “случайно” подписал.
Чтобы потом… распоряжаться.
Мария смотрела на него и понимала: это не закончится одним скандалом. Потому что Надежда Андреевна не просто токсичная женщина. Она опасная. Она играет не словами, а документами.
Роман вдруг резко пошёл в спальню, открыл ящик, достал папку с оригиналами. Пересчитал. Проверил. Потом вернулся и сказал:
— Всё. Завтра я иду к юристу. И перепроверю всё. И замок меняем. И ключей у неё больше не будет никогда.
Мария медленно кивнула.
— Вот теперь я верю, что ты правда понял.
Роман подошёл к ней, взял за руки. Его ладони были горячие, дрожащие.
— Прости меня. Я правда… не думал, что она на такое способна.
Мария посмотрела на него внимательно, без нежности, но и без злости.
— Рома. Она на всё способна, если считает, что теряет власть.
Ты не первый её “проект”.
Просто ты первый, кто сказал ей “нет”.
Он притянул её к себе, обнял. Мария уткнулась ему в плечо, и только тогда почувствовала, как внутри отпускает. Не полностью. Но достаточно, чтобы дышать.
За окном гудели машины, где-то во дворе орали дети, сосед сверху двигал мебель. Обычная жизнь. Обычная Россия. Обычный вечер.
И в этом обычном вечере Мария вдруг поняла одну простую вещь: дом — это не ковёр и не шторы. Дом — это когда тебя не унижают у твоей же двери.
Роман тихо сказал:
— Маша… мы справимся?
Она подняла голову.
— Справимся.
Но только если ты больше никогда не будешь делать вид, что это “просто мама”.
Он кивнул.
— Не буду.
Мария посмотрела на входную дверь. На замок. На глазок. На то место, где сегодня стояла Надежда Андреевна с ключами и уверенным видом.
И впервые за всё время Мария почувствовала не страх, а злую ясность.
Если свекровь вернётся — она не войдёт сюда как хозяйка.
Она войдёт сюда как человек, которому сказали: стоп.
И это будет уже совсем другая история. Но теперь — с их правилами.
Картошку выкопаем — зимой спасибо скажешь! — Я зимой супермаркету спасибо скажу