— Ты мне сейчас отдаёшь ключи и исчезаешь, или я вызываю участкового. Прямо при тебе, — сказала Марина так, что сама услышала в своём голосе металл.
Михаил замер в прихожей, как человек, которого поймали на лестничной клетке с чужим велосипедом. Руки в карманах, плечи чуть подняты — знакомая поза «я тут вообще ни при чём». За его спиной, будто тень с претензиями, стояла Светлана Петровна: губы тонкой полоской, глаза — счётчик чужих ошибок.
— Ты совсем уже… — Михаил выдохнул, и в этом выдохе было всё: и обида, и жалость к самому себе, и привычная надежда, что Марина сейчас спустит на тормозах. — Мариш, ну ты как разговариваешь? Я же не враг.
— Враг — это честно. А ты… ты как плесень в ванной: тихо, липко и потом ещё возмущаешься, что тебя оттирают, — Марина отступила в кухню, не пуская их дальше. — Ключи на стол. Сейчас.
Светлана Петровна по-деловому наклонилась, даже не снимая обувь, и сказала спокойным, почти педагогическим тоном:
— Не надо сцен. Мы пришли обсудить по-взрослому. Михаил — твой бывший, но не чужой. Он здесь жил. Значит, имеет отношение.
— «Имеет отношение» — это когда человек звонит заранее и спрашивает, можно ли зайти. А вы пришли как пожарная проверка. Сразу трое. — Марина кивнула на пакет в руках свекрови. — И ещё с провизией. Вы мне тут жизнь налаживать будете?
Светлана Петровна улыбнулась так, будто Марина — плохая ученица, а она сейчас поставит двойку и объяснит, почему заслуженно.
— Я и так долго молчала. Десять лет, Марина. Десять. Терпела твой характер. А теперь ты решила, что тебе всё можно, потому что бумажки оформила?
Марина почувствовала, как внутри поднимается горячее, неприятное, как кипящая вода в чайнике без свистка. Она уставилась на столешницу: на ней лежали её отчёты, распечатки, чек из магазина и старая кружка с трещиной, которую она всё никак не выбросит — как и многое другое, что должно было уйти вместе с браком.
— Бумажки — это развод, да. И квартира — тоже по бумажкам. И что? Вам они не нравятся — так это ваши проблемы, — Марина подняла глаза. — Вы сейчас в моём доме. И тут правила мои.
Михаил наконец сдвинулся с места, прошёл пару шагов, будто имеет на это право, и бросил ключи на край стола. Звякнули металлом — мелкий, но противный звук.
— Вот. Забирай, — сказал он и тут же добавил, как всегда, чтобы не выглядеть проигравшим: — Но это ничего не решит. Мы не про ключи.
— Конечно. Вы про квадратные метры, — Марина хмыкнула. — Давайте, начинайте. Я сегодня в настроении.
Светлана Петровна, словно только этого и ждала, расправила плечи.
— Всё просто. Ты получила жильё. Да, от родственницы. Но ты была женой моего сына, семья. Значит, должно быть по справедливости. Михаил не обязан скитаться по съёмным углам, пока ты тут… — она посмотрела по сторонам, будто оценивая ремонт, — наслаждаешься.
— Михаил не обязан? — Марина усмехнулась. — А я обязана? Я обязана была молчать, когда он пропадал по вечерам? Обязана была улыбаться вам на праздниках, когда вы при всех называли меня «городской штучкой, которой бы метлу дать»?
— Опять ты всё перекручиваешь, — Светлана Петровна взмахнула рукой, будто отгоняла назойливую муху. — Я всегда говорила правду. А правда тебе режет.
Михаил сел на табурет, раздвинул ноги, как у себя в гараже, и сказал усталым голосом:
— Марина, давай без истерик. Я предлагаю нормально: я переезжаю сюда на время, пока решаю вопрос с жильём. Мама тоже — временно. Она свою однушку выставит, потом что-то купим. И всё.
Марина медленно вдохнула. Она знала этот стиль: «временно» у Михаила могло растянуться на годы, а потом ещё окажется, что она «сама согласилась». Так они и жили: сначала «давай только на выходные к маме», потом «давай мама поживёт у нас месяц, у неё ремонт», потом «давай деньги отложим, пока не купим машину», и в итоге её жизнь постепенно превращалась в чей-то проект.
— Ты сейчас серьёзно? — Марина наклонилась вперёд. — Ты же даже не спросил. Просто решил. И привёл маму, чтобы давить вдвоём.
— Она просто переживает, — Михаил поморщился.
— Я не «просто», — вмешалась Светлана Петровна и сделала шаг ближе. — Я мать. И я вижу: ты решила сжечь мосты, потому что тебе попёрло. И думаешь, мой сын должен молча смотреть?
Марина рассмеялась коротко, сухо.
— «Попёрло» — это когда лотерея. А у меня тётя умерла. Не хотите свечку поставить за её душу? Или вам важно только то, что у неё была двушка?
Светлана Петровна от этих слов словно побледнела на секунду, но тут же взяла себя в руки.
— Не надо на жалость давить. Смерть — смертью, а жизнь — жизнью. Михаил — мужчина. Ему нужна опора. А ты… ты хочешь его добить.
— Добить? — Марина резко поднялась. — Я его добила тем, что перестала терпеть? Тем, что перестала быть бесплатным приложением к его маме?
Михаил встал тоже, попытался взять её за локоть — привычное «успокойся», от которого Марину всегда передёргивало.
— Мариш, ну хватит… Я же пришёл по-хорошему.
Марина дёрнула рукой так, что он промахнулся.
— По-хорошему ты бы приходил с адвокатом и повесткой. А это… это ваш семейный рэкет. И знаешь что? Он больше не работает.
Она подошла к входной двери, широко распахнула её и посмотрела сначала на Михаила, потом на Светлану Петровну.
— Уходите. Оба.
— Не командуй, — Светлана Петровна прищурилась. — Ты слишком много на себя берёшь.
— Я беру на себя свою жизнь, — Марина сказала тихо. — И я вас из неё вычёркиваю.
Михаил сделал вид, что сейчас скажет что-то умное, но вместо этого только процедил:
— Ты пожалеешь. Не сегодня — так потом.
— У меня уже стаж сожалений десять лет. Я больше не беру новые смены, — Марина показала на дверь. — Вперёд.
Они ушли, но не так, как уходят люди, которые приняли поражение. Они ушли как те, кто «временно отступил», чтобы вернуться с бумажками, свидетелями и «ты сама виновата».
Марина закрыла за ними дверь и упёрлась лбом в холодный металл ручки. Руки дрожали — не от страха, от злости. Она медленно прошла на кухню, налила воды, выпила залпом и посмотрела на ноутбук. «Квартальный отчёт». Цифры прыгали, как мелкие насмешники: мол, давай, работай, будь взрослой, пока твою взрослость пытаются отжать.
«Я ведь правда думала, что развод — это точка», — пронеслось в голове. А оказалось — это запятая, после которой у Михаила с мамой началась новая фраза: «Мы всё равно возьмём своё».
Через два дня случилось то, чего Марина боялась и одновременно ждала.
Она вернулась с работы поздно: в бухгалтерии закрывали месяц, начальница ходила по коридору с лицом человека, у которого вечно кто-то виноват. Марина поднялась на этаж, вставила ключ — и дверь открылась слишком легко. Не «щёлк» и «вот он, замок», а просто… как будто её ждали.
Квартира пахла чужим: дешёвым одеколоном и жареным луком. Марина прошла на кухню — и увидела Светлану Петровну в резиновых перчатках. Та стояла у раковины и мыла её кружки так, будто стирала чужую наглость.
На плите шкворчало.
— Вы… — Марина не сразу нашла воздух. — Вы что тут делаете?
Светлана Петровна обернулась спокойно, как хозяйка, которую застали за обычным делом.
— Навожу порядок. Тут без меня всё зарастёт. — Она кивнула на стол. — Садись. Поешь. Ты вечно на сухомятке.
Марина посмотрела на стол — и увидела на нём… ключ. Тот самый старый «свадебный», который они когда-то сделали на всякий случай. «На всякий случай», ага. Всегда он был для Михаила. Всегда против неё.
— Как вы вошли? — Марина ткнула пальцем в ключ.
— Михаил дал. Он же тоже имеет отношение, — Светлана Петровна сняла перчатку и вытерла руки о полотенце Марины. — Мы решили не тянуть. Пока ты там на своей работе, мы тут всё устроим.
В прихожей зашуршало, и Михаил вошёл с пакетом и коробкой. За ним — ещё один пакет. В руках — телевизор, как трофей.
— Привет, — сказал он, будто это нормальный вечер. — Я вещи завёз. Чтобы потом не таскать.
Марина стояла и смотрела на них обоих, и внутри у неё будто выключили свет — стало очень ясно и очень пусто. Когда человек окончательно понимает: его не слышали никогда.
— Вы… решили, — повторила Марина. — Вы решили вломиться в мою квартиру и «устроить»?
Михаил пожал плечами:
— Ну давай без драм. Ты же понимаешь: это временно. Мне сейчас сложно.
— Сложно? — Марина шагнула ближе. — Михаил, мне тоже было «сложно», когда я тащила ипотеку твоей маме на ремонт её кухни. Мне было «сложно», когда ты приходил под утро и говорил, что «задержался на работе». Мне было «сложно», когда я делала вид, что не вижу твои переписки.
Он дёрнулся, как будто она ударила.
— Ты опять начинаешь…
— Я не начинаю. Я заканчиваю, — Марина подошла к коробке и толкнула её ногой. Коробка перевернулась, и по полу разлетелись носки, футболки, зарядки, какая-то бумажная папка. — Собирай.
Светлана Петровна резко шагнула к Марине.
— Ты что себе позволяешь?! — голос стал высоким, злым. — Мой сын не будет унижаться перед тобой! Ты обязана…
Марина услышала слово «обязана» и почувствовала, как в ней что-то щёлкнуло — не тонко, не нежно, а грубо, как выключатель в подъезде.
— Я вам ничего не обязана.
Светлана Петровна схватила её за запястье. Пальцы были сильнее, чем у многих мужчин, и хватка — уверенная, привычная.
— Ты сейчас извинишься, — прошипела свекровь. — Сейчас же.
Марина выдернула руку — на коже остались красные полосы. Она подняла ладонь… и ударила. Не красиво, не киношно — просто громко. Так, что Михаил вздрогнул и отступил на полшага.
Молчание на секунду стало плотным, как в лифте между этажами.
— Ещё раз меня тронете — я пишу заявление, — сказала Марина ровно. — И ещё: вы оба отсюда уходите. Сейчас.
— Ты ненормальная! — Михаил заорал, но голос его дрожал. — Ты с ума сошла!
— Нет. Я пришла в себя, — Марина показала на дверь. — Вперёд.
Светлана Петровна, держась за щёку, смотрела на Марину так, будто увидела невестку впервые — и ей не понравилось.
— Мы всё равно возьмём своё, — прошептала она. — Ты думаешь, тебе повезло? Ты думаешь, бумаги тебя спасут?
— Думаю, вас спасёт только отъезд. И то не факт, — Марина кивнула на выход. — Идите.
Они ушли, но уже на лестничной клетке Светлана Петровна обернулась и бросила:
— Не забудь: у моего сына права. И мы не отступим.
Дверь захлопнулась. Марина прислонилась к стене и несколько секунд просто слушала собственное дыхание. Потом достала телефон и набрала номер юриста, которого ей однажды советовала коллега.
— Здравствуйте. Мне нужен человек, который объяснит двум взрослым людям, что «хочу» не равно «имею право», — сказала она в трубку. — И да… они пытаются влезть в квартиру, которую я получила по наследству после развода.
Юрист говорил спокойно, деловито: сменить замки, вызвать участкового при повторном проникновении, собрать доказательства. Марина слушала и кивала, будто он её видел. Внутри всё ещё кипело, но теперь у этого кипения появился контур: «что делать». Это спасало.
Следующие дни превратились в дурную рутину: Михаил звонил вечерами, то жалобно, то угрожающе. Светлана Петровна писала длинные сообщения, где вперемешку были «ты разрушила семью» и «мы всё равно договоримся». Марина на работе ловила себя на том, что смотрит в одну точку, а строки в отчёте расплываются. «Только бы не сорваться», — повторяла она себе, и от этого становилось смешно: она уже сорвалась. Просто теперь это называлось «защита».
В пятницу возле подъезда её поймал Андрей — коллега из соседнего отдела. Высокий, чуть сутулый, всегда с аккуратно сложенными документами, как будто даже личная жизнь у него в папке.
— Марина, ты сегодня снова мимо поздоровалась. Ты нормально? — спросил он, и в голосе не было любопытства. Только прямота.
Марина хотела отмахнуться, но вдруг почувствовала, что если сейчас скажет «нормально», то сама себе не поверит.
— Ненормально, — призналась она. — Бывший с матерью лезут в квартиру. Думают, что я обязана их принять.
Андрей молча кивнул, как человек, который быстро понимает, где здесь соль, и не начинает советовать «помиритесь».
— Если что — я рядом. Могу с тобой доехать, могу постоять, если они опять устроят спектакль. И… — он замялся, — у меня есть знакомый участковый. Не самый добрый, но правильный.
Марина посмотрела на него и впервые за долгое время ощутила: есть люди, которые не требуют от тебя жертв ради их спокойствия.
— Спасибо, — сказала она. — Я подумаю.
Она не взяла его помощь сразу — привычка тащить всё одной была как мышца, которая болит, но работает. Но мысль о том, что она не одна, уже не давала Михаилу и Светлане Петровне чувствовать себя хозяевами её жизни.
В воскресенье Михаил явился снова. Один. Без предупреждения. И не просто с пустыми руками — с чемоданом.
— Всё, я переезжаю, — объявил он с порога, будто читает приказ. — Мне надо где-то жить. И я имею право. Я уже консультировался.
Марина устало посмотрела на чемодан. На Михаила. На его уверенность, которой всегда хватало на чужие решения, но не хватало на свою ответственность.
Она молча взяла чемодан за ручку, вышла на площадку и выкинула его на лестницу. Чемодан ударился о ступеньку, распахнулся, и одежда посыпалась вниз, как доказательства его «прав».
— Ты… ты что творишь?! — Михаил побледнел.
— Я творю порядок, — спокойно сказала Марина. — И теперь ты живёшь там, где тебе рады. Не здесь.
Михаил замахнулся, но тут же остановился: то ли испугался, то ли понял, что дальше будет уже другая история — с заявлениями и свидетелями.
— Ты пожалеешь, — выдохнул он.
Марина подошла ближе, так близко, что он почувствовал её спокойствие — и это было страшнее крика.
— Я уже пожалела. Больше не планирую.
Она закрыла дверь и повернула ключ. Потом ещё раз. Потом третий — просто чтобы убедиться, что реальность наконец-то слушается её рук.
И именно в тот вечер Марина заказала мастера, чтобы заменить замки. Не «когда-нибудь», а завтра. Потому что «когда-нибудь» — это то, чем Михаил жил всю жизнь, и к чему пытался приучить её.
На следующий день замки поменяли. Старые ключи стали бесполезны. Марина смотрела, как мастер устанавливает новый механизм, и думала странную вещь: «Вот так и должна была выглядеть свобода. Сверло, металлическая стружка и запах пыли».
И пока она расплачивалась, на телефон пришло сообщение от Светланы Петровны: «Не радуйся. Мы уже подали. Скоро придём не с пустыми руками».
Марина прочитала и вдруг поняла: они не остановятся на словах. Они пойдут дальше — официально, грязно, упорно. И ей придётся не просто защищать квартиру. Ей придётся защищать право жить без них.
Она положила телефон экраном вниз, подошла к окну и увидела во дворе Михаила — он стоял у подъезда и курил, будто караулил её жизнь.
Марина усмехнулась.
— Ну давай, — сказала она сама себе. — Давай посмотрим, кто кого.
И в этот момент ей снова позвонил юрист — коротко, по делу:
— Марина Сергеевна, вам нужно подготовиться. Они действительно подали иск. И там не только про квартиру. Там ещё… интересные заявления.
Марина сжала телефон так, что побелели пальцы.
— Какие ещё «интересные»?
— Поговорим при встрече, — ответил юрист. — Но скажу так: они решили играть жёстко.
Марина положила трубку и почувствовала, как холод пробежал по спине. Если раньше это было хамство на кухне и чемодан на лестнице, то теперь начиналась другая стадия — та, где люди надевают приличные лица и несут грязь в папке с печатью.
Она глубоко вдохнула, будто собиралась нырнуть.
— Ладно, — прошептала Марина. — Хотите по-взрослому — будет по-взрослому.
И на следующий день она впервые зашла в суд не как зритель, а как человек, который будет отбиваться.
В коридоре суда пахло мокрыми куртками, дешёвым кофе из автомата и чужими нервами. Марина сидела на лавке, держала папку с документами так, будто это спасательный круг, и слушала, как за стенкой кто-то ругается с секретарём из-за «не той даты». Внутри было пусто и шумно одновременно.
Юрист, молодой, сухой, с лицом человека, который видел слишком много семейных войн, пролистал бумаги и сказал без эмоций:
— Они не просто хотят признать квартиру «общей». Они заявили, что ваша тётя была «в зависимом состоянии», что на неё «оказывали влияние», и что вы якобы… подталкивали её оформить всё на вас.
Марина даже не сразу поняла смысл.
— Что? — она подняла голову. — Это же бред. Она сама… она была в здравом уме.
— Бред — да. Но бред, изложенный на бумаге, становится проблемой, — юрист щёлкнул ручкой. — Они будут давить на эмоции, на «семью», на «мораль». И ещё… — он сделал паузу, — они намекают на вашу «нестабильность». Что вы, мол, агрессивная, способны на необдуманные поступки. Видимо, готовят почву под разные экспертизы.
Марина почувствовала, как её бросило в жар.
— То есть они хотят выставить меня… ненормальной?
— Они хотят, чтобы суду было проще вас не слушать, — ровно сказал юрист. — Но у нас есть документы, свидетели, переписка, и главное — сроки. Квартира получена после развода. Это ключевой факт.
Марина кивнула, но внутри вспыхнула злость такая, что хотелось выйти в коридор и закричать: «Вы совсем там?». Только кричать в суде — это подарок противнику. Она уже поняла: Светлана Петровна питается чужой реакцией. Михаил — чужой слабостью.
В зал они вошли втроём: Марина, юрист и Андрей. Андрей пришёл сам, без просьб. Просто написал утром: «Я с тобой. Будет проще дышать». Он сидел сзади, тихо, но Марина чувствовала его присутствие, как ровную спину рядом в автобусе, когда рядом толкаются.
Михаил уже был в зале. В костюме, который сидел на нём чужим, как форма на человеке без профессии. Рядом — Светлана Петровна. У неё было лицо «я здесь за правду», и это лицо хотелось стереть мокрой тряпкой.
Когда судья спросила, в чём суть требований, Светлана Петровна поднялась и заговорила так уверенно, будто выступает на собрании жильцов:
— Мой сын десять лет вкладывался в семью! Он работал, обеспечивал! А теперь его выбросили, как ненужную вещь. И эта квартира… она должна была достаться семье, а не одной женщине, которая всё тянет на себя!
Марина слушала и ловила себя на странном ощущении: будто она смотрит спектакль, где актриса перепутала пьесу. «Обеспечивал». Михаил, который менял работу как носки, мог три месяца сидеть без зарплаты и обижаться, что его «не понимают». Марина, которая брала подработки и закрывала дыры.
— Возражаете? — спросила судья.
Юрист Марины встал и спокойно, сухо перечислил факты: развод оформлен тогда-то, наследство принято тогда-то, по закону это личное имущество. И что бы ни рассказывали про «семью», закон не слушает метафоры.
Михаил вскочил, не выдержал:
— Она меня выгнала! Она ударила мою мать! Она… — он запнулся, будто вспоминая, что там ещё в их сценарии. — Она всегда была истеричкой!
Марина посмотрела на него и вдруг тихо сказала, не повышая голоса, но так, чтобы слышали все:
— Михаил, ты сейчас в суде. Тут не твоя кухня. Тут твоё «я так чувствую» никому не интересно.
Светлана Петровна зашипела:
— Вот! Слышите? Она хамит! Она неадекватная!
Судья подняла бровь:
— Порядок в зале. Стороны, вы не на базаре.
Марина почувствовала облегчение: впервые кто-то официально сказал Светлане Петровне то, что Марина мечтала сказать много лет.
Прошло несколько заседаний. Светлана Петровна приводила «свидетелей»: какую-то соседку тёти, которая путалась в словах и всё время оглядывалась на Светлану Петровну; дальнюю родственницу, которая говорила: «Мне казалось, тётя была обижена». Михаил приносил распечатки каких-то переводов, пытаясь доказать, что он «вкладывался», но там были суммы типа «3000» и подписи «на еду». Марина сидела ровно и думала: «Вот так выглядит их любовь — чек на три тысячи как доказательство права жить у меня».
Однажды, уже на выходе из суда, Светлана Петровна догнала Марину в коридоре. Андрей шёл рядом, но Светлана Петровна будто специально выбрала момент, когда люди расходились и шум сглаживал слова.
— Ты думаешь, ты победишь? — прошипела она. — Ты думаешь, у тебя хватит сил? Ты же одна. А мы — семья.
Марина остановилась, повернулась и устало улыбнулась.
— Вы не семья. Вы — кружок взаимного шантажа. И знаете что? Я устала быть вашим материалом для упражнений.
Светлана Петровна сделала шаг ближе:
— Ты сломала моего сына.
— Нет, — Марина посмотрела ей прямо в глаза. — Я просто перестала его чинить.
И тогда Светлана Петровна произнесла тихо, но отчётливо:
— У Михаила долги. Большие. Ему нужна прописка. Ему нужно место, где его не найдут. Ты даже не понимаешь, во что влезла.
Марина почувствовала, как у неё по спине снова пробежал холод. Вот оно. Наконец правда, не прикрытая «семьёй».
— Какие долги? — спросила Марина, и голос вышел чужим.
Светлана Петровна усмехнулась:
— А ты думала, он просто так пришёл? Он не из-за тебя пришёл. Ты ему не интересна уже давно. Ему нужен твой адрес.
Марина молчала. Андрей напрягся, но не вмешался — он понял, что это разговор, где Марине нужно услышать самой.
Вечером Марина позвонила юристу и сказала только одно:
— Они не про «семью». Там долги. И им нужна моя квартира как укрытие.
Юрист ответил так же сухо:
— Тогда они будут цепляться до последнего. Но это, наоборот, объясняет их истерику. Мы держим линию. И вам важно: никакой жалости. Никаких «давайте по-человечески». По-человечески они уже сделали.
Последнее заседание назначили на конец месяца. Марина шла туда, как на операцию: без иллюзий, с собранным рюкзаком внутри. Светлана Петровна пришла в чёрном, как на траур, будто заранее решила, что будет играть жертву. Михаил выглядел помятым. Глаза бегали. Он был уже не «уверенный мужчина», а человек, который знает, что проигрывает, и ищет, кого бы укусить напоследок.
Судья зачитала решение: в удовлетворении требований отказать. Квартира остаётся за Мариной. Всё.
В зале повисла тишина на секунду, а потом Светлана Петровна взорвалась:
— Да как так?! Это же несправедливо! Вы что, не видите?! Она же… она же…
Судья сухо перебила:
— Решение оглашено. Обжалование в установленном порядке. Порядок в зале.
Марина не улыбалась. Не прыгала. Она просто сидела и смотрела на стол судьи, будто ждала, когда внутри щёлкнет: «Всё, можно выдохнуть». Но щелчка не было. Было только усталое чувство, как после долгого гриппа: вроде температура спала, а слабость ещё держит.
На улице Андрей молча протянул ей стакан кофе из ближайшей точки.
— Ты молодец, — сказал он просто.
Марина хотела ответить что-то колкое, но вместо этого вдруг почувствовала, как в горле поднимается ком.
— Я не молодец, — выдохнула она. — Я просто… я не хочу больше так жить.
Андрей кивнул.
— Значит, и не будешь.
Вечером они сидели у Марины на кухне. Без праздника, без громких тостов. Просто тихо. Марина нарезала сыр, достала какие-то огурцы, нашла в шкафу старую бутылку игристого, которую ей дарили «на Новый год» ещё в браке. Символично: подарок из прошлой жизни стоял и ждал, когда она наконец отпразднует своё настоящее.
— Странно, — сказала Марина, глядя на пузырьки в бокале. — Я думала, победа будет как в кино. Радость. Слёзы. Объятия.
— А она как в жизни, — Андрей пожал плечами. — Тихая. И потом догоняет.
В этот момент в дверь позвонили.
Марина замерла. Андрей поднял взгляд: «Ожидала?»
— Нет, — сказала она и пошла открывать.
На пороге стояла Светлана Петровна. Одна. Без театра, без свиты. Но глаза горели так, будто внутри у неё вместо сердца — обида на весь мир.
— Ты довольна? — спросила она тихо.
Марина не ответила сразу. Внутри поднялась привычная волна: «Сейчас начнётся». Но теперь волна не сбивала с ног. Она просто проходила.
— Что вам надо? — спросила Марина.
Светлана Петровна шагнула ближе, и Марина увидела, что руки у неё дрожат.
— Михаил… — она сглотнула. — Его ищут. Он влез в какую-то историю. Я не знаю, что делать. Ты должна помочь.
Вот он, настоящий финал их «семьи»: не «мы тебя раздавим», а «спаси нас». Только «спаси» у Светланы Петровны всегда означало одно: «отдай своё и молчи».
Марина медленно вдохнула.
— Я вам не служба спасения, — сказала она спокойно. — И я не его страховка.
— Но ты же… ты же была женой! — Светлана Петровна сорвалась на крик. — Ты не можешь вот так!
Марина посмотрела на неё внимательно, как на человека, которого наконец видишь без привычных масок. И увидела не «сильную мать», а женщину, которая всю жизнь контролировала, а теперь контроль закончился.
— Могу, — сказала Марина. — Я уже так. И дальше будет так же.
Светлана Петровна сжала губы, будто пытаясь удержать что-то грязное, что рвётся наружу.
— Ты его в яму толкнула.
Марина усмехнулась — спокойно, даже чуть устало.
— Он сам туда полез. А вы ему ещё фонарик держали.
Светлана Петровна сделала шаг, почти вплотную, и прошептала:
— Я тебе этого не прощу.
Марина кивнула, как будто ей сообщили прогноз погоды.
— Не прощайте. Мне не нужно ваше прощение. Мне нужно, чтобы вы больше не приходили.
Она закрыла дверь перед лицом Светланы Петровны не резко, без хлопка. Просто закрыла. Спокойно. Как закрывают книгу, которую дочитали и больше не собираются перечитывать.
Андрей стоял в коридоре, не лез, но был рядом. Марина прислонилась спиной к двери и вдруг почувствовала, как внутри действительно щёлкнуло. Вот теперь — да. Теперь можно выдохнуть.
— Всё? — тихо спросил Андрей.
Марина посмотрела на него и впервые за долгое время улыбнулась не назло, не от нервов, а по-настоящему.
— Всё, — сказала она. — Теперь это мой дом. И моя жизнь. Без их ключей. Без их «ты должна». Без их спектаклей.
Она вернулась на кухню, взяла бокал, сделала маленький глоток и подумала: «Оказывается, спокойствие — не подарок. Это то, что отвоёвывают».
И в тишине квартиры эта мысль прозвучала как финальная точка.
Имей совесть, мам! Я твоя единственная дочь