— Ты совсем охренел, Кирилл? Ты только что сказал, что твоя сестра будет распоряжаться моим салоном?
— Я сказал — поможет. Не начинай, Ева.
Кирилл стоял в коридоре, не разуваясь, как будто зашёл не домой, а на пять минут «по делу» — и сейчас выйдет обратно в свою привычную жизнь, где ему ничего не нужно решать. Куртка расстёгнута, в руке пакет с чем-то тяжёлым — наверняка опять «дешёвые мандарины по акции», потому что «надо экономить», когда экономить собираются, естественно, на мне.
Я сидела на кухне, ноутбук открыт на сметах нового помещения. Вкладка банка — красная плашка «Ограничение операций». И вот этот его голос, уверенный, гаденький, как реклама микрозаймов.
— Поможет? — я медленно подняла глаза. — Ты в каком месте услышал, что у меня в салоне не хватает управленцев?
— Ева, не язви. У неё сложный период.
— Сложный период — это когда у тебя зуб болит, а денег нет. А у неё «сложный период» всегда, когда надо вставать утром и идти работать.
Кирилл, как обычно, сделал вид, что он на стороне добра. Эта поза у него отработана: чуть наклонить голову, нахмуриться, будто ему сейчас больно слышать мою «жестокость», и обязательно добавить слово «семья», как заклинание.
— Она одна с ребёнком. Диме нужна стабильность.
— Стабильность, говоришь? — я ткнула пальцем в экран. — Видишь? Это стабильность. Это банк. Это заморозка части счетов по суду.
— Я… я не знаю, что это.
— Не знаешь? Конечно. Ты же у нас человек воздуха. Ты даже коммуналку последний раз платил, когда я тебя попросила «просто один раз помочь, как муж». И ты потом месяц ходил с видом героя войны.
Он наконец снял обувь, повесил куртку. Движения слишком аккуратные — когда человек понимает, что сейчас будет драка, и пытается заранее не оставить отпечатков.
— Ева, послушай. Это временно. Пока мы…
— Пока вы что? — я закрыла ноутбук. Щёлкнуло громко. — Пока вы со своей мамой и сестрой не доедете до нужной суммы?
— Ты опять всё переворачиваешь.
— Нет, Кирилл. Я наконец-то всё ставлю на свои места.
Он выдохнул, сел напротив. Пакет поставил на пол, как «мирный дар». Я уже знала, что там: какая-нибудь дешёвая рыба, «потому что полезно». И обязательно со словами «я подумал о тебе». Он всегда так делал, когда собирался влезть в мою жизнь по локоть.
— Марина приехала.
— Это я уже поняла, — я улыбнулась без зубов. — Вопрос: зачем ты говоришь мне это таким голосом, будто это погода?
— Она поживёт у нас. Ненадолго.
— У нас? — я чуть наклонилась вперёд. — Кирилл, давай без спектакля. Это моя квартира. Куплена до брака, оформлена на меня. «У нас» — это когда ты хотя бы одну стену в ней покрасил не на словах.
— Ева, ну что ты…
— Что «я»? Я не обязана. Ни по любви, ни по жалости, ни потому что твоя мама умеет говорить таким тоном, будто вы все здесь владельцы, а я квартирантка.
Он потер переносицу — жест человека, который репетировал разговор заранее и теперь видит, что сценарий ломается.
— Ева, мы семья.
— Слушай, ты это слово произносишь как пароль от бесплатного шведского стола.
— Не утрируй.
— Я вообще не утрирую. Я сейчас максимально точна. Как кассовый чек.
Кирилл открыл рот, но не успел. В дверь позвонили. Два коротких, один длинный — как у людей, которые уверены, что им обязаны открыть.
Я встала и пошла в прихожую. Кирилл поспешил за мной, будто боялся, что я сейчас совершу преступление века — скажу правду.
На пороге стояла Марина. Пуховик блестящий, ногти свежие, ресницы как зонты. За её плечом — мальчик лет семи с телефоном и лицом человека, которому всё равно, где жить, лишь бы был интернет. А чуть сбоку — свекровь. Прямая спина, губы ниткой, взгляд как у санитарки в процедурной.
— Ну вот мы и приехали, — сказала свекровь так, будто объявила заселение в санаторий. — Ева, ты же понимаешь, девочке надо помочь.
— Девочке? — я посмотрела на Марину. — Ей тридцать пять.
— Не цепляйся к словам, — свекровь махнула рукой. — Мы ненадолго.
— Это любимое. «Ненадолго» — это сколько? До Нового года? До совершеннолетия Димы?
— Ева, — Марина вытянула губы. — Не начинай, а? Мне и так тяжело.
— Тяжело тебе было, когда ты два месяца назад отказалась от работы администратором, потому что «я не создана для такого». А теперь ты создана для моей квартиры?
Кирилл кашлянул, включил свой режим «миротворца».
— Ева, давай спокойно.
— Спокойно? — я повернулась к нему. — Ты мне сейчас предлагаешь спокойно согласиться, что в моём доме будет жить твоя сестра и твоя мама будет командовать на кухне?
— Никто не будет командовать…
— Кирилл, ты себя слышишь?
Свекровь вошла сама. Просто переступила порог. Как будто у неё есть ключ. И мне на секунду стало холодно: люди, которые так входят, обычно уверены, что уже победили.
— Я на кухню, — сказала она. — Надо чай поставить. Ребёнок с дороги.
— Вы на кухню не пойдёте, — ответила я ровно.
— Что?
— Вы услышали.
— Ева, ты…
— Я взрослая женщина. И я не собираюсь играть в «родню». У вас есть своя квартира, вы в ней живёте. Марина тоже может жить у себя.
— У меня там ремонт, — Марина буркнула.
— Ремонт у тебя там уже третий год.
— Не твоё дело!
— Мой дом — моё дело. Мой салон — моё дело. Мои деньги — моё дело.
Свекровь прищурилась.
— Ты стала очень дерзкая. Это всё твои эти… бизнесы.
— Нет, это всё ваше «а мы же семья».
— Кирилл, — свекровь повернулась к сыну, — ты видишь? Она тебя не уважает.
— Мама, — Кирилл сказал тихо, — я разберусь.
— Конечно разберёшься, — свекровь улыбнулась, и в этой улыбке было что-то про «мы уже всё разрулили». — Тем более, что теперь всё будет по закону.
Я замерла.
— По какому закону?
Кирилл дернулся. Марина отвела глаза. И вот тогда я поняла: они приехали не жить. Они приехали брать.
Я вернулась на кухню, открыла ноутбук, снова зашла в приложение банка. Ограничение операций. Судебное определение. И ещё — уведомление: «Запрос на предоставление документов по расчётному счёту».
Телефон завибрировал: сообщение от юриста Натальи. Короткое, сухое:
«Евгения, срочно. Кирилл подал на раздел имущества. Требует долю бизнеса. Плюс ходатайство об обеспечительных мерах. Приезжайте.»
Я подняла взгляд на троицу в прихожей.
— Кирилл, ты подал в суд.
— Это… это не так, — он начал.
— Не так? Тогда что это? — я подняла телефон, показала сообщение. — Это рассылка от космоса?
— Ева, не ори при ребёнке, — свекровь вставила моментально.
— Я не ору. Я фиксирую факт.
— Я имел право, — Кирилл сказал уже жёстче. Вот это в нём было: пока он слабый — он мягкий. Как только почувствует поддержку мамы — сразу «право». — Мы в браке. Бизнес рос в браке.
— Бизнес рос на моих кредитах. На моих бессонных ночах. На моих руках, которые до сих пор пахнут краской после ремонта.
— А я что, не помогал? — он повысил голос.
— Чем? Тем, что иногда приезжал в салон и ходил с видом начальника? Тем, что по выходным «уставал» и лежал?
Марина вдруг оживилась.
— Вообще-то, если по суду признают, что…
— Тише, — свекровь резко сказала. — Не сейчас.
— Не сейчас? — я почти рассмеялась. — То есть вы уже всё обсудили. Прекрасно. Тогда и я без церемоний.
Я подошла к входной двери, распахнула её.
— Марина, Дима, — голос у меня был спокойный. Даже слишком. — Вы сейчас уходите.
— Ты с ума сошла? — Марина округлила глаза. — Куда я с ребёнком?
— В свою жизнь. В свои решения.
— Кирилл! — Марина повернулась к брату. — Скажи ей!
Кирилл стоял, как на допросе, и молчал.
Свекровь шагнула ко мне:
— Ты не имеешь права так поступать.
— Имею.
— Женщина должна…
— Женщина должна перестать быть бесплатным сервисом. Всё. Выход там.
Марина схватила ребёнка за руку.
— Запомни, Ева, — прошипела она. — Ты ещё пожалеешь. Ты разрушишь семью.
— Семью разрушает не тот, кто закрывает дверь. Семью разрушает тот, кто лезет в чужой кошелёк под видом любви.
Они вышли. Свекровь уходила последней, медленно, чтобы оставить ощущение «мы ещё вернёмся». В дверях она остановилась и сказала тихо, так, чтобы это было хуже крика:
— Кирилл — хороший сын. И он не останется ни с чем. Ты поняла?
— Поняла, — ответила я. — Он уже остался. С совестью.
Дверь закрылась. В квартире стало непривычно тихо. Кирилл стоял посреди коридора, как мебель, которую забыли вынести.
— Ты довольна? — спросил он.
— Я только начинаю, — сказала я.
Через час я была у Натальи. У неё в кабинете пахло кофе и бумажной пылью. И была эта её манера — смотреть на людей так, будто она уже видит их переписку за последние два года.
— Он подал иск, — сказала Наталья без прелюдий. — Просит признать бизнес совместным. Плюс — обеспечительные меры, чтобы тебе перекрыть счета.
— Он хочет меня задушить, — я села. — Не руками. Документами.
— Да. И ещё, — Наталья перелистнула папку, — есть доверенность.
— Какая доверенность?
— На представление интересов в одном из салонов. Подпись похожа на твою.
Я резко подняла голову.
— Я ничего не подписывала.
— Значит, подделка. Или ты подписывала, не читая.
— Я никогда… — я осеклась. В голове всплыло: полгода назад Кирилл приносил бумаги «по аренде», говорил «там просто формальности, подпиши, чтобы не ездить». Я подписала, не глядя. Потому что я тогда ещё считала, что муж — это не враг.
Наталья смотрела, не моргая.
— Ева, ты должна понимать: теперь это война.
— Я понимаю.
— Тогда готовься. Он будет бить не по бизнесу. Он будет бить по репутации.
— Чем?
— Сплетнями. Жалобами. Проверками. И самое неприятное — «доброжелателями» среди сотрудников.
— У меня нормальная команда.
— В любой команде есть человек, которому хочется быть ближе к власти. А Кирилл сейчас будет раздавать обещания, как бесплатные купоны.
Я выдохнула. Смешно: я строила салоны, подбирала мастеров, учила сервису. А не учила себя одному — как отличать родню от захватчиков.
На следующий день это началось.
В флагманском салоне администратор Татьяна встретила меня глазами «что-то случилось».
— Евгения Андреевна… тут приходили.
— Кто?
— Из… ну, как бы… проверки.
— Как бы?
— Показали удостоверения. Сказали: «Поступила жалоба». Про санитарные нормы, про кассу, про трудовые.
Я остановилась посреди холла. Салон гудел: фены, голоса, музыка. И вдруг всё это показалось мне декорацией. Потому что когда начинается вот так, «жалоба», — это уже не про нормы. Это про месть.
— Кто жаловался?
Татьяна пожала плечами.
— Не сказали. Но… — она замялась, — Марина вчера заходила.
— Заходила?
— Да. Сказала, что «теперь она будет решать». Пыталась пройти в кабинет. Я её не пустила. Она орала, что вы пожалеете.
Я коротко усмехнулась.
— Понятно.
И в этот момент дверь салона распахнулась.
Марина вошла уверенно, как в собственную квартиру. За ней — Кирилл. И ещё двое мужчин в форме охраны торгового центра, явно нанятых «для солидности».
— Привет, — сказала Марина сладко. — Ну что, поговорим по-хорошему?
— Мы уже поговорили. Дверь помните?
— Ева, не устраивай цирк, — Кирилл сразу начал командным тоном. — Мы пришли с документами.
— С какими?
— С временным распоряжением. До решения суда.
— Ты сейчас серьёзно? — я посмотрела на Наталью, которую набрала на громкой связи ещё по дороге. — Наташа, ты слышишь?
— Слышу, — голос Натальи в динамике был спокойный. — Пусть покажут бумагу.
Марина вынула лист, помахала им.
— Вот.
— Подойдите к администратору, оставьте копию, — сказала Наталья. — И сразу скажите: без оригинала, без печатей, без зарегистрированного определения — это бумажка.
— Там печати! — Марина вспыхнула.
— Я не с вами разговариваю, — отрезала Наталья.
Я взяла лист. Печать была. Но какая-то… слишком новая. Как будто её поставили пять минут назад.
— Кирилл, — я подняла глаза, — ты понимаешь, что это уже не «развод». Это уголовка.
— Не драматизируй, — он сжал челюсть. — Мы просто хотим справедливости.
— Справедливость — это когда ты работаешь. А не когда ты приводишь сестру командовать моим салоном.
— Ты всё равно всё потеряешь, — Марина прошипела. — Потому что мы не отступим.
— А я отступлю? — я шагнула ближе. — Марина, ты вообще понимаешь, что салон — это не «посидеть за старшего»? Тут зарплаты, аренда, налоги, поставщики. Ты слова «эквайринг» от чего отличишь?
— Я быстро учусь!
— Ты быстро учишься жить за чужой счёт.
Охранники переминались. Клиенты начинали оглядываться. Мастера замолкли — напряжение повисло, как запах лака: вроде невидимо, но уже першит.
Кирилл наклонился ко мне:
— Ева, если ты сейчас устроишь сцену, твой «бренд» полетит. Ты же это любишь — внешняя картинка.
— Кирилл, — я тоже наклонилась, почти шепотом, — я люблю не картинку. Я люблю контроль над своей жизнью. А ты пришёл его отобрать.
— Я муж.
— Был.
Я подняла голову, громко, чтобы слышали все:
— Татьяна, вызывайте юриста и полицию. Здесь попытка незаконного проникновения и поддельные документы.
Марина побледнела.
— Ты что творишь?!
— То, что ты не умеешь: защищаю своё.
Кирилл дернулся, будто хотел схватить меня за руку. Но остановился. Потому что вокруг были люди. И ему было важно выглядеть «нормальным». Он всегда хотел выглядеть нормальным. Даже когда делал ненормальные вещи.
Наталья в динамике сказала тихо, но чётко:
— Ева, не подписывай ничего. Не отдавай оригиналы. Зафиксируй на видео.
— Уже, — я подняла телефон.
Марина резко развернулась к выходу.
— Пойдём, Кирилл. Тут… психи.
Кирилл задержался на секунду.
— Ты пожалеешь, — сказал он. — Я пойду до конца.
— Иди, — ответила я. — Только потом не удивляйся, что конец будет не там, где ты себе нарисовал.
Они ушли. Салон снова зашумел, но этот шум уже был другим. Люди переглядывались. И я чувствовала кожей: теперь это не просто семейная ссора. Теперь это борьба, где они будут бить всем, чем могут.
Вечером я вернулась домой и впервые за долгое время позволила себе устать. Не красиво, не «собранно». Просто села на пол в прихожей, прислонилась к стене и закрыла глаза.
«Как ты могла так ошибиться?» — спросила я себя.
И тут же ответила: «Потому что верила. Потому что хотела нормальную жизнь. Потому что думала, что любовь — это когда рядом».
Телефон снова вибрировал. Сообщение от неизвестного номера:
«Ваш муж сказал, что вы скрываете доходы. Будет проверка. Готовьтесь. И ещё — он не один».
Я прочитала два раза. Третий.
«Он не один». Это про свекровь? Про Марину? Или про кого-то ещё?
Я поднялась, пошла на кухню, налила воды. Руки дрожали. Я ненавидела, когда мои руки дрожат. Это выдаёт страх. А страх — это их любимая еда.
Я написала Наталье: «Завтра утром встречаемся. Срочно. И… проверь всё по Кириллу. Долги, кредиты, связи. Мне надо понимать, чем он дышит».
Ответ пришёл почти сразу: «Поняла. И ещё: завтра суд по обеспечительным. Будь готова. Они придут с «историями».»
Я уставилась в окно. Во дворе кто-то курил, кто-то выгуливал собаку. Обычная жизнь. И только у меня внутри всё уже трещало.
И всё-таки я поймала себя на мысли: они меня недооценили.
Потому что раньше я спасала. Я сглаживала. Я терпела.
А теперь мне оставили один вариант — стать такой, какой они меня всегда боялись.
И утром, когда я открывала дверь квартиры, в подъезде уже пахло чужими духами и чужой уверенностью. Кто-то опять пытался войти в мою жизнь без стука — и я знала, что это только разгон перед самым грязным этапом.
— Ева, улыбайся. Они пришли делать из тебя монстра. Не помогай им. — Наталья сказала это в лифте, как будто мы ехали не в суд, а на фотосессию.
Я стояла рядом, в строгом пальто, волосы собраны так, чтобы ни один нерв не выбивался наружу. Внутри, конечно, всё было наоборот: там выбивалось всё — от злости до какого-то мерзкого сожаления о себе прежней.
— Не переживай, — сказала я, — я сегодня буду ангелом. Только с зубами.
— Вот и отлично. Ангелы в судах полезнее.
У здания суда уже толпились люди. Кирилл стоял у входа с мамой и Мариной. Свекровь держала лицо так, будто пришла получать награду. Марина — телефон в руке, камера включена: им нужен был контент. Им всегда нужен был контент. Даже когда жизнь разваливается.
— О, явилась, — Марина протянула, как на базаре. — Ну что, бизнес-леди, готова делиться?
— Готова, — сказала я. — Делюсь воздухом. Вдохни. Может, мозг проветрится.
Свекровь не выдержала и рванула ко мне:
— Ты думаешь, что самая умная? Ты думаешь, что деньги дают тебе право унижать людей?
— Деньги дают мне право не содержать тех, кто считает, что я обязана.
— Кирилл твой муж!
— Уже нет. Он теперь ваш проект. Поздравляю.
Кирилл сделал шаг вперёд, и в его глазах было что-то новое. Не обида, не растерянность. Злость человека, который понял: его «мягкие методы» не сработали.
— Ева, ты можешь закончить нормально.
— Нормально — это как? Отдать тебе долю, впустить Марину в управление и сказать «спасибо»?
— Мы можем подписать мировое. Ты отдаёшь мне компенсацию. И всё.
— Компенсацию за что? За твою усталость лежать на диване?
— Я вкладывался эмоционально! — он повысил голос. — Я терпел твою работу, твои вечные планы, твои салонные разговоры!
— Ты не терпел. Ты пользовался.
Наталья коснулась моей руки — коротко, как сигнал: хватит.
В зале суда всё было стерильно и равнодушно. Судья — женщина с усталым лицом, которой явно уже надоели семейные войны, где взрослые люди делят не имущество, а чувство собственной значимости.
Кирилл начал красиво. С паузами. С трагическими интонациями.
— В браке мы развивали общее дело. Я поддерживал супругу, помогал ей…
— Чем именно? — судья подняла бровь.
— Я… я присутствовал, советовал, иногда…
— «Иногда» — это не финансовый вклад, — сухо сказала судья.
Марина вскочила:
— Ваша честь, я могу подтвердить! Он ездил с ней на объект!
— Вы кто?
— Сестра истца.
— Сядьте. Вас не спрашивали.
Свекровь зашипела, но села. Кирилл продолжил:
— А ещё, ваша честь, у меня есть доказательства, что доходы скрывались.
Наталья поднялась.
— Мы готовы предоставить полную финансовую отчётность. И у нас есть встречное заявление о попытке использовать поддельную доверенность.
— Поддельную?! — Кирилл побледнел.
— Да, — Наталья спокойно разложила бумаги. — Экспертиза подписи назначена. Также есть видео, где ответчик… точнее, истец и его сестра пытаются проникнуть в салон и предъявляют сомнительный документ.
Марина вскочила опять:
— Это всё провокация! Она специально снимала! Она всё подстроила!
— Сядьте, — повторила судья уже жёстче. — Ещё одно слово — удалю из зала.
Я сидела и слушала, как Кирилл превращается в человека, которого я когда-то не хотела видеть. Он говорил про «семью», про «справедливость», про то, что «женщина в браке не должна отделять». И я ловила себя на одном простом ощущении: мне противно, что я вообще была с ним. Не потому что он слабый. А потому что он выбрал быть не мужем, а потребителем.
Когда слово дали мне, я поднялась. И вдруг внутри стало тихо. Вот это было страшно и приятно одновременно: когда эмоции заканчиваются, остаётся ясность.
— Ваша честь, — сказала я, — я не отказываюсь от факта брака. Я отказываюсь от идеи, что брак — это лицензия на чужую собственность. Бизнес зарегистрирован до брака. Кредиты оформлялись на меня. А когда я подписывала документы, я делала это, доверяя мужу. И вот моё главное заблуждение.
Судья посмотрела на меня внимательнее.
— Что вы имеете в виду?
— Он приносил бумаги «на формальности». Среди них оказалась доверенность. Я её не осознавала. Потому что считала, что рядом со мной человек. А оказалось — схема.
Кирилл вскочил:
— Я не…
— Сядьте, — судья подняла руку.
Заседание закончилось неожиданно быстро. Судья отказала в обеспечительных мерах — счета оставили в покое до выяснения. Экспертиза подписи назначена. Кирилл вышел из зала с лицом человека, которого лишили привычного сценария.
Но самое интересное случилось в коридоре.
Марина, думая, что никто не видит, схватила Кирилла за рукав и прошипела:
— Ты обещал, что всё будет проще! Ты обещал, что она испугается и даст деньги!
— Тише, — он оглянулся.
— Я не буду тихо! У меня аренда, у меня долги!
— У всех долги, Марина!
— Нет, Кирилл. У меня твои долги тоже.
Я остановилась, будто меня кто-то ударил.
Наталья тоже замерла.
— Что она сказала? — тихо спросила Наталья, когда они отошли.
— «Твои долги», — повторила я. — Наташа… что это значит?
Наталья достала телефон:
— Я как раз успела кое-что проверить. У Кирилла кредитная история не пустая. Там несколько займов. И… — она помедлила, — есть исполнительное производство.
— За что?
— За невыплату. И ещё: у него был счёт, о котором ты не знала.
— Конечно, — я усмехнулась, но смех не вышел. — Он даже воздух умел прятать.
Мы вышли на улицу. Кирилл пошёл к машине. Марина — за ним, как тень. Свекровь шла рядом и что-то быстро говорила сыну, явно раздавая команды.
— Ева! — свекровь вдруг развернулась и крикнула. — Не думай, что ты победила! Мы ещё покажем!
Я посмотрела на неё и вдруг поняла: она говорит это не мне. Она говорит это себе. Потому что если она признает, что проиграла, ей придётся признать, что её сын — не герой. А ей это невыносимо.
Вечером того же дня случился второй удар.
Мне позвонила Татьяна из салона, голос дрожал:
— Евгения Андреевна… у нас касса не сходится. И… пропали данные по клиентской базе.
— Как пропали?
— Просто… как будто кто-то выгрузил и удалил часть. И ещё… — она всхлипнула, — пришёл мужчина. Сказал, что он «по вопросам аренды» и что у него доверенность… от вас.
У меня в груди стало пусто.
— Никого не пускать в кабинет. Закрыть доступ. Вызвать охрану и полицию. И мне фото доверенности. Сейчас.
Через пять минут фото было у меня. И подпись — моя. Но не моя. Подделка была грубее, чем в прошлый раз. Печать какая-то левая. И всё равно — они пытались.
Я набрала Кирилла. Он не ответил. Набрала ещё раз. Тишина.
Тогда я набрала Марину. Она взяла сразу, слишком бодро.
— Да?
— Марина, — я говорила медленно, чтобы не сорваться, — ты сейчас играешь в очень плохую игру.
— Ой, Ева, не пугай. Ты думаешь, ты одна умеешь командовать?
— Вы удалили базу.
— А доказательства? — она хмыкнула.
— Будут. И знаешь что? Твой ребёнок тут ни при чём. Но ты его используешь как щит. Это самое мерзкое.
— Не тебе меня учить. Ты вообще… бесплодная карьеристка. — Она бросила это нарочно, как камень.
Я замерла. Вот оно. Тот удар, который всегда готовится заранее, в семье, где люди копят чужие слабости, как мелочь в кармане.
— Повтори, — сказала я тихо.
— А что? Все знают. Кирилл рассказывал.
— Кирилл рассказывал? — внутри что-то щёлкнуло. — Значит, он не просто предал. Он ещё и обсуждал мои вещи с вами, как новости.
Марина засмеялась.
— Ну да. А ты думала, ты у нас королева?
Я положила трубку. Руки снова дрожали. Но теперь дрожь была не от страха. От ярости, которая наконец стала чистой.
Наталья приехала ко мне сама. Без предупреждения. Просто позвонила в домофон и сказала:
— Открывай. Я с документами.
Мы сидели на кухне. Та же кухня, тот же стол. Только теперь на столе лежали не сметы, а распечатки: долги Кирилла, исполнительные листы, попытки регистраций, какие-то странные переводы.
— Он вляпался, — Наталья сказала просто. — И он решил, что проще всего — забрать у тебя.
— А Марина?
— Марина хочет кусок. И мама хочет чувствовать власть. У каждого своя мотивация.
— И что делать?
— Делать то, что ты умеешь. Чётко. Без истерик. И до конца.
Я посмотрела на Наталью.
— Ты же понимаешь, что они не остановятся.
— Понимаю. Поэтому завтра подаём заявление по подделке. И отдельно — по попытке вмешательства в работу бизнеса. Плюс восстановление базы через резерв. У тебя же есть резерв?
Я кивнула.
— Есть. Я параноик.
— Отлично. Параноики иногда выживают.
На следующий день мы приехали в отделение. Заявление приняли. Сотрудник, молодой парень, смотрел на меня с видом «очередная семейная история», пока Наталья не положила на стол пачку бумаг и не сказала:
— Тут состав, тут видео, тут попытка доступа к базе, тут подделка подписи. Просьба зарегистрировать и дать номер.
Парень резко посерьёзнел. Потому что когда бумага становится тяжёлой, даже равнодушие худеет.
Кирилл объявился вечером. Пришёл к подъезду. Позвонил снизу.
— Ева, выйди. Надо поговорить.
— Нет.
— Я один.
— Один ты никогда не бываешь. У тебя всегда за спиной мама, Марина или очередная идея, как что-то взять.
— Я не хотел… — голос у него сорвался. — Я просто… я влез.
— Влез? — я стояла у окна и смотрела вниз. Он действительно был один. Сутулый, замёрзший. И на секунду мне стало его почти жалко. Почти. — Ты влез не в долги, Кирилл. Ты влез в ложь.
— Я всё исправлю.
— Как? Вернёшь мне доверие?
— Я…
— Кирилл, — я сказала это медленно, — ты не потерял меня сегодня. Ты потерял меня в тот момент, когда принёс бумагу и сказал «подпиши, это формальности».
Он молчал. Потом вдруг сказал:
— Я думал, ты сильная. Ты переживёшь.
— Вот это самое страшное, — я усмехнулась. — Когда сильных считают удобными.
— Ева, я же любил…
— Нет. Ты любил то, что я тянула. А когда понял, что больше не дашь мне тянуть — решил откусить.
Он поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то злое.
— Ты думаешь, ты победишь?
— Я уже победила, Кирилл. Потому что я больше не в вашей игре.
— Я всё равно…
— Всё равно что? — я наклонилась к стеклу. — Ты уже под следствием по подделке. Ты уже с долгами. Ты уже без дома у меня. Ты уже без бизнеса. Единственное, что у тебя осталось, — это возможность не делать ещё хуже. Но ты её, скорее всего, тоже профукаешь.
Он ушёл. Не красиво. Быстро. Как человек, который понял, что он не герой, а ошибка.
Финал случился через месяц.
Суд вынес решение: бизнес не признан совместным. Подделка подписи ушла в отдельное разбирательство. Кириллу назначили ограничения, Марину вызвали на опрос, свекровь пыталась устроить спектакль в коридоре суда, но уже никто не слушал. Даже Кирилл.
Пятый салон я открыла в срок. Без пафоса. Просто включила свет, прошла по залу и вдохнула запах нового ремонта и свежих материалов. Это был запах моей жизни, которую больше никто не будет делить, как добычу.
Татьяна подошла ко мне:
— Евгения Андреевна… вы как?
— Нормально, — сказала я. И вдруг поняла, что это правда. — Знаешь, что самое смешное?
— Что?
— Я думала, что потеряю семью. А оказалось, что я потеряла только паразитов.
Наталья пришла вечером, когда мы уже закрывали двери. Принесла бутылку шампанского и два пластиковых стаканчика — потому что бокалы мы ещё не успели распаковать.
— За что? — спросила я.
— За то, что ты не отдала то, что строила.
— А ещё?
— За то, что ты больше не путаешь любовь с обязанностью.
Мы чокнулись. Я посмотрела на отражение в витрине — женщина в чёрном костюме, усталая, но ровная. И сказала себе тихо, почти без звука:
— Больше никто не войдёт сюда без стука. Ни в дом. Ни в бизнес. Ни в голову.
И впервые за долгое время мне стало спокойно. Не сладко. Не «как в кино». А по-настоящему — когда ты стоишь на своих ногах и точно знаешь: теперь тебя не возьмут на жалость, потому что ты наконец-то перестала путать жалость с любовью.
Сватье — отдых в Турции, а мне — санаторий