— Сорок две тысячи, Максим?! Ты мне сейчас не улыбайся, я не соседка на лавочке. Это что за переводы один за другим — и всё Алине?
— Даш… ну ты чего сразу…
— Я “чего”?! — Дарья швырнула распечатку на стол так, что чашка дрогнула и кофе плеснул на клеёнку. — Ты мне объясни нормально: мы вроде как вместе живём, вместе едим, вместе платим, а деньги — втихаря?
— Я не втихаря… я просто… не хотел, чтоб ты нервничала.
— Ой, спасибо, спаситель моих нервов. А то я бы, знаешь, не пережила правду о том, что мой муж играет в благотворительный фонд имени своей сестры.
Максим стоял у двери кухни, ещё в куртке, с пакетом из “Пятёрочки”. На улице январь, мокрый снег, от подъезда тянет сыростью, у него на воротнике белые крупинки тают и ползут вниз. Он разулся кое-как, будто спешил прошмыгнуть мимо разговора, но разговор уже сидел на кухне, как кот на стуле: выгнать нельзя.
— Я думал, ты увидишь — и сразу скандал, — сказал он тихо.
— Я увидела — и скандал, — Дарья ткнула пальцем в строку. — Вот тут три тысячи, тут пять, тут опять пять. И вот итог. Скажи мне одно: когда ты успел решить, что я тут не человек?
— Да ты человек…
— Тогда почему со мной не разговаривают? Почему со мной не советуются? Мы два года копили, Максим. Два года. Мы снимаем эту двушку с обоями, которые отваливаются, как настроение после зарплаты. У меня родители — лекарства, коммуналка. А ты…
Он поставил пакет на табурет, растерянно достал хлеб, молоко. Как будто порядок в пакете может навести порядок в жизни.
— Алина влезла. Там проценты. Мама позвонила…
— Конечно, мама позвонила. Она же у вас диспетчер семейных бедствий.
— Не говори так, — Максим поморщился.
— А как говорить? “Тамара Викторовна любезно уведомила, что пора снова спасать Алину от её же собственной головы”?
Он сел, тяжело выдохнул.
— Даша, это не так. Она правда вляпалась.
— Она всегда “вляпывается”. И каждый раз кто-то вытаскивает. А знаешь, что самое смешное? — Дарья наклонилась вперёд. — Что вытаскиваешь ты, а платим мы.
Максим поднял глаза, попытался удержать ровный тон:
— Мы семья.
— Мы — семья, да. Ты и я. И наш бюджет. А у Алины своя жизнь. И своя зарплата. Пусть хоть раз сядет и посчитает, что покупает и зачем.
— Она молодая…
— Ей двадцать три. В этом возрасте люди уже детей растят, ипотеку тянут и не падают в обморок от слова “платёж”.
Он попробовал улыбнуться, как раньше, когда она ругалась из-за мелочей, и это всё превращалось в мирное бурчание.
— Ну что ты заводишься…
— Я не “завожусь”. Я понимаю, что меня обманули. И это, Максим, совсем не мелочь.
Тишина повисла такая, что слышно было, как у соседей сверху кто-то шлёпает тапками и кричит “Лёша, ну сколько можно!”. Жизнь вокруг продолжалась, как ни в чём не бывало — а у Дарьи внутри всё стояло, как на красном.
— Ты сам это придумал? — спросила она. — Или мама сказала: “Не говори Даше, она упрётся”?
— Даша…
— Ответь.
— Мама… сказала, что ты не поймёшь.
— А ты, значит, решил: раз я “не пойму”, то можно и не спрашивать. Отлично.
Максим взялся за кружку, но рука дрогнула, и он поставил обратно.
— Я хотел как лучше.
— Как лучше кому? Мне? Нам? Или Алине, чтоб ей было привычно — захотела, нажала кнопочку, и деньги прилетели?
Он потёр лоб.
— Я не могу бросить сестру.
— Я не прошу “бросить”. Я прошу — не тащить её на моей шее.
— На твоей…
— На моей тоже. У нас общий счёт. Или ты уже и это забыл?
Максим замолчал. Дарья ждала, но он будто прятался в молчании — как в подъезде, когда не хочешь встречать соседей, и стоишь между этажами.
Телефон у Дарьи завибрировал, как назло. На экране — “Тамара Викторовна”.
— Ну конечно, — Дарья усмехнулась. — Сейчас будет второй акт.
— Не бери… — прошептал Максим.
— А почему? Давай, пусть мне в глаза скажут, что я должна оплачивать чужие глупости.
Она нажала “принять” и включила громкую связь.
— Дарья! — голос свекрови был резкий, без всяких “доченька”. — Ты что себе позволяешь? Максим мне позвонил, у него голос… он еле держится!
— Тамара Викторовна, — Дарья сказала ровно, но внутри всё кипело. — У него голос держится хуже всего, когда он врёт.
— Не смей так говорить! Он тебя любит, он ради семьи старается!
— Ради какой семьи? Ради вашей?
— Ради нашей общей! — свекровь зашипела, будто чайник. — Алина — родная сестра. Там беда.
— Беда — это когда человек заболел и не на что лечиться. А когда человек берёт кредиты на “хочу” — это не беда, это…
— Ты сейчас не умничай! — оборвала Тамара Викторовна. — Ты молодая, ты не понимаешь, как в жизни бывает.
Дарья коротко рассмеялась.
— Я не понимаю? Я бухгалтером работаю, Тамара Викторовна. Я каждый день вижу, как “бывает”, когда люди не считают.
— Ой, бухгалтер… Подумаешь! — свекровь повысила голос. — Ты лучше скажи: тебе жалко?
— Мне жалко, что мой муж делает переводы за моей спиной.
— Да потому что ты сразу — крик, истерика!
— Я не истерю. Я защищаю то, что мы вместе зарабатываем.
Максим сидел с опущенной головой, как школьник, которого вызвали к директору. Дарья посмотрела на него и почувствовала — вот он, главный момент. Или сейчас они взрослые люди, или она так и будет жить в роли “молчи и плати”.
— Тамара Викторовна, — сказала она. — Вы хотите помогать Алине — помогайте. Но из нашего бюджета больше не будет ни рубля без моего согласия.
— Ах вот как! — свекровь аж задохнулась. — Ты, значит, командуешь? Ты мужа под каблук загнала!
— Если “каблук” — это “не врать жене”, то да, загнала.
— Слушай, Дарья, — в голосе появилось ледяное. — Ты не забывайся. Максим — мой сын.
— А я — его жена. И мы живём отдельно. И решаем отдельно.
Свекровь сделала паузу и выдала уже спокойней, но от этого неприятней:
— Хорошо. Тогда объясни: почему ты своим родителям переводишь, и Максим слова не говорит?
— Потому что мои родители не берут кредиты на ногти и шмотки. И потому что я не делаю это тайком.
— Алина не такая, ей тяжело.
— Ей тяжело, потому что ей легко. Вы всё время подстилаете.
Дарья нажала “сбросить” и положила телефон на стол.
— Ты зачем так… — Максим поднял взгляд, и в нём было что-то между обидой и страхом.
— Потому что мне надоело.
Он вдруг встал резко:
— Ты не понимаешь, что ты сейчас устроила? Мама теперь…
— Что “мама теперь”? Проклянёт? Перестанет поздравлять с Новым годом?
— Она может… — он запнулся. — Она может Алину к нам отправить.
— К нам?! — Дарья даже не сразу поверила. — Ты серьёзно сейчас?
— Ну… временно. Пока она разберётся.
— Максим, ты вообще слышишь себя? Ты в январе хочешь притащить в нашу съёмную квартиру человека, который живёт на кредиты, и думаешь, что это “временно” и “разберётся”?
Он поднял руки, как будто защищался:
— Даша, я просто пытаюсь, чтоб всем было нормально.
— А мне нормально когда будет? Когда я окончательно превращусь в приложенье “переведи деньги”?
Максим ходил по кухне туда-сюда, как по клетке.
— Ты предлагаешь что? Отказать и пусть её коллекторы…
— Я предлагаю: пусть Алина идёт и работает. Пусть разговаривает с банком. Пусть продаёт что купила. Пусть учится.
— Ты жестокая.
— Я устала быть доброй за свой счёт.
Максим остановился, посмотрел на распечатку.
— Там не только переводы… — сказал он вдруг тихо.
— В смысле?
— Там… — он сглотнул. — Там ещё одно. Я не хотел…
Дарья почувствовала, как холодно стало в ладонях.
— Что “ещё одно”, Максим?
— Я снял с накопительного…
— С какого “накопительного”?
— С нашего. Чуть-чуть.
— Сколько?
Он молчал секунду, слишком долгую, чтобы потом сказать правду.
— Десять.
— Десять тысяч?
— Да.
Дарья выдохнула, но тут же поняла: не верит.
— Посмотри мне в глаза и повтори.
— Даша…
— Повтори.
— Десять…
Она резко взяла его телефон со стола.
— Пароль.
— Не надо.
— Пароль, Максим.
Он назвал. Дарья зашла в приложение банка, пролистала операции. И нашла. Не десять. Двадцать пять.
— Ты совсем, что ли? — голос у неё стал глухим. — Ты мне сейчас сказал “десять”, а тут двадцать пять.
— Я…
— Ты врёшь легко, Максим. Вот что страшно.
Он сел обратно, и будто сдулся.
— Мама сказала, что если мы не закроем сейчас, то там… там такое начнётся.
— А то, что у нас началось — это что? Праздник?
Максим поднял голову и вдруг сказал, почти с вызовом:
— Ты же понимаешь, что если я не помогу, я буду виноват.
— А если ты мне врёшь — ты не виноват, да?
— Я не хотел тебя потерять из-за этого.
— Так ты меня и теряешь. Не из-за Алины. Из-за того, что ты выбираешь не меня.
Максим хотел что-то сказать, но снова завибрировал телефон — уже его. Он глянул и побледнел:
— Алина.
Дарья кивнула на экран.
— Давай. Включай громкую. Раз уж у нас сегодня честный вечер.
Максим нажал.
— Максик, привет, — голос Алины был сладкий, как будто она не в долгах, а на свидании. — Слушай, мне срочно надо…
— Алина, — перебила Дарья. — Привет. Ты на громкой.
— Ой… — пауза. — Ну… привет, Даш.
— Говори, что надо.
— Мне… в общем, я думала, вы уже перевели. Мама сказала, что вы поможете.
— Мама много чего говорит, — Дарья усмехнулась. — Ты сама-то понимаешь, что ты делаешь?
— Даш, не начинай. Мне реально надо. Там уже…
— Что “там”?
— Там человек ждёт.
— Какой человек?
— Ну… — Алина замялась, и это “ну” было слишком осторожным. — Короче, я не могу сейчас объяснять. Просто переведите, ладно?
— Сколько? — спросила Дарья.
— Пятнадцать.
— Пятнадцать тысяч?
— Да. Ну это последний раз, честно.
— Ты это говорила в прошлый “последний раз” и позапрошлый тоже.
Алина сразу перешла на раздражение:
— Да что вы прицепились? У вас есть! Вы копите, вы не бедствуете!
— Мы копим на своё, — Дарья сказала медленно, чтобы каждое слово вошло. — И я устала, что ты считаешь наш кошелёк своим.
— Ой, всё, ясно. Ты его настроила, да? Ты всегда такая была — правильная, умная, а людям потом разгребай.
— Людям? Это ты про себя?
— Да пошла ты… — Алина резко оборвала фразу, но смысл в воздухе остался. — Макс, ты чего молчишь? Ты же не тряпка. Скажи ей!
— Алина, — Максим наконец заговорил, и голос у него был чужой, натянутый. — Мы… мы сейчас не можем.
— Не можете?! — Алина почти визгнула. — Макс, ты серьёзно? Ты меня бросаешь?
— Я не бросаю…
— Бросаешь! Я тогда маме всё скажу. И вообще… — и тут Алина сказала уже тише, но так, чтобы было слышно: — Я тогда расскажу, откуда у вас деньги взялись.
Дарья замерла.
— Что ты сказала? — переспросила она.
— Ничего.
— Нет-нет. Повтори. “Откуда у вас деньги взялись” — это что значит, Алина?
В трубке повисла тишина, а потом Алина выдохнула:
— Максик, я потом перезвоню.
Связь оборвалась.
Дарья медленно повернулась к мужу.
— Откуда у нас деньги взялись, Максим? — спросила она так спокойно, что самой стало страшно. — Ты мне сейчас расскажешь всё.
Максим смотрел на стол, на распечатку, на мокрые следы от её пальцев на стекле телефона.
— Даш…
— Не “Даш”. Слушай меня внимательно. У нас январь, снег, коммуналка, родители, работа. Я не хочу жить в тумане. Либо ты сейчас говоришь, что за “деньги”, либо я завтра утром беру свои документы и ухожу.
Он поднял глаза — и Дарья поняла по этому взгляду: история глубже, чем переводы. И хуже.
— Я… подписал… — выдавил он. — Поручительство. По Алине. Ещё осенью.
— Что?!
— Мама просила. Говорила — формальность, никто не узнает, Алина отдаст быстро.
— Ты поручительство подписал… и мне не сказал?
— Я боялся, что ты…
— Что я что? — Дарья почти прошептала. — Что я буду вести себя как взрослый человек?
Максим встал, как будто хотел подойти, но Дарья подняла ладонь.
— Не надо. Сядь. И рассказывай: какая сумма, какой банк, какие условия. Всё. По пунктам.
И Максим, облизывая пересохшие губы, начал говорить — сначала сбивчиво, потом всё увереннее, будто привык уже повторять это матери. Дарья слушала и чувствовала, как у неё внутри закручивается тугой узел: не только деньги ушли — будущее утекает, и всё это сделано без неё.
А за окном январь продолжал лепить мокрый снег к стеклу, дворники скребли по парковке, кто-то ругался у мусорных баков, жизнь была обычная — только в их кухне уже пахло не кофе, а бедой, которая, похоже, только разогревалась.
— Значит так, — Дарья стукнула ногтем по столу, будто ставила печать. — Ты подписал поручительство осенью. Потом начал переводить ей деньги. Потом снял двадцать пять с наших накоплений. И всё это время ты мне рассказывал сказки про “мелочи” и “не хотел расстраивать”. Я ничего не перепутала?
— Даша, я правда думал, что быстро закроем…
— Мы — это кто? Ты, мама и Алина? Или мы — это всё-таки я тоже?
— Ты тоже…
— Тогда почему я узнаю об этом сейчас, когда у меня под ногами уже земля едет?
Максим сидел и крутил в руках ключи от машины, хотя машины у них не было. Просто привычка — что-то крутить, когда не знаешь, куда деть вину.
— Сумма там… сто двадцать, — сказал он наконец.
— Сто двадцать тысяч?
— Да.
— И кто должен платить, если Алина не платит?
— Ну… по договору… поручитель.
— То есть ты. То есть мы.
— Даш, ну я же работаю…
— Ты работаешь за тридцать пять. И ты уже отдаёшь. Только не банку, а ей на карту. Чтоб она “разрулила”, да?
— Она обещала…
— Алина обещает легко. Ей слова как конфетти: бросила — и пошла дальше.
Дарья подняла телефон.
— Сейчас я звоню Тамаре Викторовне. И ты сидишь рядом. И молчишь, пока я не закончу.
— Не надо…
— Надо. Потому что это уже не их спектакль, где ты тихо платишь и улыбаешься, а я потом разгребаю последствия.
Она набрала. Свекровь ответила сразу, будто ждала.
— Ну что? Наговорились? — голос Тамары Викторовны был язвительный. — Максим мне всё рассказал. Ты довольна?
— Я довольна тем, что наконец узнала правду, — Дарья сказала сухо. — Теперь давайте дальше по правде. Вы знали про поручительство?
— Ой, нашла трагедию, — свекровь фыркнула. — Подумаешь, бумажка.
— Вы знали?
— Ну знала. А что?
— А то, что это не “бумажка”. Это риск на нашу семью. Почему вы мне не сказали?
— Потому что ты бы устроила цирк.
— Я устроила бы разговор. А вы устроили обман.
Максим сидел, как каменный.
— Дарья, — свекровь заговорила мягче, и от этой мягкости стало ещё противнее. — Ты умная девочка, послушай. Ну ошиблась Алина. С кем не бывает? Сейчас надо закрыть и забыть.
— Закрыть чем? Моими деньгами?
— Вашими. Семейными.
— Семейные — это наши с Максимом. А вы уже второй год считаете, что “семейные” — это всё, что у нас в кармане.
— Ты неблагодарная, — резко сказала Тамара Викторовна. — Мы Максима растили, учили.
— А я тут при чём?
— При том, что ты его жена. Должна поддержать.
— Поддержать — это когда честно. А не когда за моей спиной подписи ставят.
Дарья перевела дыхание.
— Слушайте меня. С сегодняшнего дня: Максим не переводит Алине ни рубля из общего. Мы составляем график платежей — и платим только напрямую банку, а не “на карту Алине, чтобы она сама”. Потому что она не “сама”, она “куда-то”.
— Ты что, командирша? — взвилась свекровь.
— Да. Потому что в этом доме хоть кто-то должен думать.
— Алина твоя после этого вообще…
— Алина после этого пойдёт работать, — отрезала Дарья. — Или продаст то, что накупила. Или переедет к вам.
— Она не будет к нам! У нас и так…
— А у нас что, дворец?
Свекровь замолчала на секунду, потом выдала:
— Дарья, ты ломаешь семью.
— Нет. Семью ломает ложь.
Дарья сбросила. Повернулась к Максиму.
— Завтра едем в банк.
— Завтра у меня смена…
— Возьмёшь отгул.
— Мне не дадут.
— Тогда я поеду одна и напишу заявление, что я не давала согласия на использование общих средств. И параллельно — заявление на разделение счетов. Ты этого хочешь?
— Нет…
— Тогда отгул.
Максим смотрел на неё долго, потом кивнул, как человек, который понял: дальше не выкрутиться.
На следующий день они ехали в маршрутке, прижавшись к чужим курткам. Январь в городе — это не снег из открыток, а серый мокрый кашель на асфальте, запах сырости и вечная усталость в лицах. Дарья молчала, Максим молчал — молчание было тяжёлое, но честное.
В банке сидела девочка-консультант с ресницами, как щётки, и говорила бодро, будто не о долге, а о скидках.
— Поручитель — супруг, да, — щёлкала она по клавиатуре. — Просрочка уже есть. Небольшая, но… если не погасить, пойдут штрафы.
Дарья подняла глаза:
— Платежи по договору можно делать напрямую, без участия основного заёмщика?
— Да, конечно.
— Отлично. Тогда распечатайте график и реквизиты. И отметьте, что деньги идут в счёт погашения.
Максим сидел рядом и выглядел так, будто ему стыдно за сам факт своего существования.
— Максим, — Дарья повернулась к нему прямо там, при стойке. — Ты понимаешь, что “перевести сестре на карту” — это не помощь, это дырка?
— Понимаю…
— Тогда больше так не будет.
Когда они вышли, Максим выдохнул:
— Мама убьёт.
— Она не убьёт. Она просто будет орать. И всё.
И как по заказу — звонок. Алина.
— Макс! — голос визгливый, на грани. — Вы что творите? Мне банк звонил! Они говорят, что платежи пошли от вас! Ты хочешь меня унизить?
Максим растерялся:
— Алина, мы просто…
Дарья забрала телефон:
— Алина. Слушай внимательно. Унизила себя ты сама, когда решила, что чужие будут закрывать твои хотелки.
— Да кто ты такая вообще?! — Алина захлёбывалась. — Ты мне не мать!
— Я тебе и не мать. Я человек, который больше не будет платить за твою жизнь.
— Я маме сказала, что ты…
— Мне всё равно, что ты маме сказала. С сегодняшнего дня любые деньги — только в банк. И только по графику.
— А мне на что жить?!
— Работать.
— Ты думаешь, я не работаю?
— Ты думаешь, я верю?
Алина замолчала на секунду, и это молчание было не растерянное — злое.
— Ладно, — сказала она тихо. — Тогда я вам тоже устрою. Макс, ты понял?
— Алина, не надо…
— Поздно, — и связь оборвалась.
Дарья отдала телефон Максиму.
— Вот теперь начинается настоящее.
— Что она имела в виду?
— То, что вы все привыкли: если не дали деньги — значит, надо давить страхом.
Вечером, когда они вернулись, в дверь позвонили. Не как обычно — один раз. А двумя короткими и длинным, как у людей, которые пришли не в гости, а с претензией.
Максим открыл — и на пороге стояла Тамара Викторовна. В пальто, без шапки, с мокрыми волосами, глаза злые. За ней — Алина, губы сжаты, телефон в руке, как оружие.
— Ну что, — свекровь вошла, не снимая обувь, и даже не извинилась. — Доигрались?
Дарья спокойно закрыла дверь, достала тряпку, молча протёрла мокрые следы у порога — демонстративно, медленно.
— Разувайтесь, — сказала она. — У нас дома так принято.
— Ой, началось! — фыркнула Алина. — Королева чистоты.
— Разувайтесь, — повторила Дарья, не поднимая голоса.
Тамара Викторовна всё-таки стянула сапоги, бросила на коврик.
— Мы поговорить, — сказала она, проходя на кухню. — По-человечески.
— Давайте, — Дарья села. — По-человечески — это без лжи. Вы сможете?
— Дарья! — свекровь всплеснула руками. — Ты как будто враг нам.
— Я не враг. Я просто перестала быть удобной.
Алина плюхнулась на стул, закинула ногу на ногу.
— Я вообще не поняла, чего ты влезла, — сказала она с наглостью, которая у некоторых вместо характера. — Это мои отношения с братом.
— Ошибаешься, — Дарья посмотрела на неё прямо. — Это наши отношения с долгами, которые ты создала. И мои отношения с мужем, который мне врал.
— Он не врал! — выкрикнула Тамара Викторовна. — Он тебя берег!
— Меня не берегут, когда подписывают поручительство молча.
Максим дёрнулся:
— Мам, хватит…
— Ты молчи! — свекровь ударила ладонью по столу. — Ты мужчина или кто? Тебя жена строит!
Дарья даже улыбнулась, но холодно:
— Мужчина — это тот, кто отвечает за свои решения. А не тот, кто прячется за маму.
Алина наклонилась вперёд:
— Слушай, Даш, давай проще. Вы мне сейчас переводите пятнадцать — и всё. Я закрываю кусок, и всем спокойно.
— Нет, — сказала Дарья.
— Что “нет”?
— Нет — это нет.
— Тогда я расскажу.
Дарья кивнула:
— Рассказывай.
— Макс, — Алина повернулась к брату, глаза блестят. — Скажи ей. Скажи, что вы эти накопления не только копили. Скажи, как вы “удачно” их увеличили.
Максим побледнел.
Дарья медленно повернулась к нему:
— Максим.
И тут Максим, вместо того чтобы снова уйти в молчание, неожиданно сказал — хрипло, на одном дыхании:
— Я… я взял займ. Микрозайм. В декабре.
— Что?! — у Дарьи в ушах зазвенело.
— Чтобы закрыть Алине просрочку, чтоб не трогали… я думал, на пару недель.
— На какую сумму?
— Тридцать.
— Тридцать тысяч?!
— Да…
— Под какие проценты?
— Не знаю… там… быстро…
— Ты не знаешь, под какие проценты взял? — Дарья почти прошептала. — Ты взрослый мужик, Максим.
Тамара Викторовна тут же подхватила:
— Ну вот! Он ради семьи! А ты его сейчас…
— Ради семьи? — Дарья повернулась к свекрови. — Ради вашей схемы “Алина тратит — Максим закрывает — Дарья молчит”.
— Не смей так!
— Смейте вы, — Дарья подняла голос впервые за весь вечер. — Вы смели влезть в наш дом, в наш счёт, в наши планы. Вы смели научить свою дочь жить без ответственности. И вы смели сделать моего мужа лгуном.
Алина вскочила:
— Да ты сама виновата! Если бы ты не жадничала, он бы не пошёл!
— Я не жадничаю. Я не плачу за чужое “хочу”.
— Да ты просто завидуешь! У меня жизнь яркая!
— Я не завидую. Я вижу, как ты тащишь всех в яму и ещё обижаешься, что тебя не несут на руках.
Максим сидел, держась за голову.
— Даш… я не хотел…
— Я знаю, — сказала Дарья тихо. — Ты не хотел. Ты просто не умел сказать “нет” маме и Алине. И решил сказать “нет” мне — молча.
Тамара Викторовна вдруг сменила тон — стала почти ласковой:
— Дарья, ну давай по-хорошему. Ты девочка разумная. Подумаешь, займ. Погасим. Ты же бухгалтер, всё разрулишь.
Дарья подняла на неё взгляд:
— Вот. Вот это вы сейчас сказали — “ты разрулишь”. Вы даже не заметили.
— А что?
— А то, что вы меня уже назначили невесткой-ремонтником: где течёт — там Дарья. Но я больше не ремонтирую чужую безответственность.
Алина скривилась:
— Ой, да делай что хочешь. Макс всё равно мой брат. Он мне не откажет.
Дарья посмотрела на Максима:
— Откажешь?
Максим поднял голову, и в глазах у него впервые за долгое время появилось не жалкое “ну как же так”, а усталое, трезвое:
— Алина… — сказал он медленно. — Хватит. Я больше не буду тебе переводить.
— Ты с ума сошёл?! — Алина заорала.
— Нет. Я наконец-то пришёл в себя, — Максим поднялся. — И если ты хочешь жить — живи на свои.
Тамара Викторовна ахнула:
— Максим! Ты против матери?
— Мам, я не против тебя. Я против того, что ты меня заставляешь делать.
Дарья встала тоже:
— Завтра мы гасим займ. Но не так, как “дайте Алине на карту”. Мы закрываем напрямую, документально. И ещё: общий счёт — под два подписи. Любая трата свыше определённой суммы — обсуждается.
— Ты ему условия ставишь?! — взвилась свекровь.
— Я ставлю условия нашей жизни. Потому что иначе это не жизнь, а вечный пожар.
Алина резко схватила куртку:
— Да пошли вы! — крикнула она, и это уже было без недосказанностей. — Ты, Макс, ещё приползёшь!
Максим не ответил. Просто открыл дверь.
Тамара Викторовна задержалась в прихожей, посмотрела на Дарью, будто пытаясь прожечь её взглядом.
— Запомни, Дарья. Ты разрушила всё.
Дарья спокойно сказала:
— Нет. Я остановила то, что разрушало нас изнутри.
Дверь закрылась. В квартире стало тихо так, будто выключили телевизор, который орал годами.
Максим медленно прошёл на кухню, сел.
— Даша… — сказал он и вдруг впервые за вечер заплакал, не красиво, не театрально, а как человек, которому стыдно и больно. — Прости. Я… я реально не понимал, что делаю.
Дарья села напротив, долго молчала, потом сказала:
— Я тебя не прощаю “просто так”. Я прощаю, когда вижу, что человек меняется.
— Я изменюсь.
— Тогда слушай: завтра — банк и закрытие займа. Потом — график по поручительству. И ты сам разговариваешь с Алиной. Сам. Без меня. Без мамы.
— Хорошо.
— И ещё. Если хоть раз я увижу тайный перевод — мы разъезжаемся. Без драм, без скандалов. Просто разъезжаемся.
Максим кивнул, вытер лицо рукавом.
— Я понял.
Ночью Дарья лежала и слушала, как за стеной ругаются соседи, как скрипит лифт, как внизу кто-то хлопает дверью подъезда. Январь был сырой, тяжёлый, город был серый. Но внутри у неё впервые за долгое время было ощущение не победы — нет — а ясности. Будто она включила свет в комнате, где долго спотыкалась о чужие вещи.
Утром Максим сам поставил чайник и сказал, не поднимая глаз:
— Я уже написал заявление на отгул.
— Молодец, — коротко ответила Дарья.
И когда они вышли из дома, снег опять пошёл — липкий, неприятный. Но Дарья смотрела на Максима и думала: если он выдержит этот январь — без лжи, без “мама сказала”, без “я потом скажу” — значит, у них ещё есть шанс. А если нет… тогда, значит, она всё равно уже научилась жить не в тумане.
Иногда беда бывает началом радости