— Пять миллионов — и ты уже строишь семейный совет в моей кухне? Ты вообще слышишь себя, Ярослав?
Алиса сказала это так ровно, что сама испугалась: в голосе не было ни визга, ни слёз — только усталость, которая за три года успела стать привычкой. На плите тихо дохла каша, крышка кастрюли дрожала, как от нервов. Кухня была тесная, с потрескавшимся подоконником и вечным сквозняком от плохо приклеенной резинки. Жили как жили: списанный табурет, кружки с отбитой кромкой, холодильник, который воет по ночам, будто обижается.
Ярослав ввалился как всегда — не вошёл, а именно ввалился: куртку на стул, ключи на стол, телефон сразу в ладонь, будто это пульт от чужой жизни.
— Алиса, ты не начинай, а? — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Я просто спросил. Пять миллионов — это же… ну, это шанс.
— Шанс на что? На то, что твоя мама наконец поменяет шторы в зале на ещё более золотые? Или Настя придумает «дело мечты» номер четыре?
— Опять ты про моих… — он сел, щёлкнул зажигалкой, вспомнил, что «не курит», и с досадой убрал её в карман. — Ты всё преувеличиваешь.
— Преувеличиваю? — Алиса взяла пачку крупы, покрутила её, как доказательство в суде. — Давай посчитаем. Коммуналка — на мне. Платёж по карте — на мне. Ты в прошлом месяце говорил: «денег нет», а через день я вижу перевод твоей маме. И это не первый раз. Это твой любимый спорт: перекинуть чужую ответственность на меня, а деньги — туда, где тебя гладят по голове.
Ярослав сжал губы. Ему не нравились слова «чужая ответственность». Он любил «семья», «надо помогать», «не оставлять своих». Только «свои» почему-то всегда были там, за пределами этой кухни.
— Алиса, ну ты же понимаешь, у мамы давление, у неё лекарства…
— У твоей мамы давление от того, что ей мало внимания. Лекарства у неё дороже нашей недели еды. И что? Я должна вечно терпеть?
Он посмотрел на кастрюлю, как будто хотел ответить ей кашей.
— Ты специально вот это варишь? Чтобы мне было стыдно?
— Я варю то, на что остаётся. — Алиса развернула полотенце, вытерла руки. — И мне уже даже не стыдно. Мне просто противно.
Ярослав вскинулся:
— Противно? Это ты сейчас про меня?
— Про нашу жизнь. Про то, как ты приходишь и спрашиваешь: «чем кормим», будто я тебе столовая. А потом начинаешь умничать, куда «мы» потратим деньги, которые не ты заработал и не ты наследуешь.
Слово «наследуешь» он услышал, как собака — свист. Глаза у него стали живыми, даже слишком.
— Подожди. Наследство? Ты же говорила… у нотариуса… Это что, уже точно?
Алиса на секунду пожалела, что вообще сказала. Но назад слова не затолкаешь.
— Завтра оформление. Квартира отца и деньги. Да. Пять миллионов.
— Пять миллионов?! — Ярослав поднялся так резко, что табурет скрипнул, словно застонал. — Алиса, да это же… мы можем всё! Машину нормальную, ремонт, дачу… Мы заживём!
— Мы? — Алиса прищурилась. — Ты сейчас так легко говоришь «мы», будто последние три года ты тоже говорил «мы», когда я ночью считала, на что купить моющие и оплатить интернет.
— Не придирайся, — он сделал шаг ближе, и голос стал мягче, примирительный. — Я же не враг тебе. Я просто… думаю о будущем.
— О будущем своей мамы, — перебила Алиса. — И о будущем Насти. О моём будущем ты вспоминаешь только когда пахнет деньгами.
Ярослав вспыхнул:
— Да ты… ты просто жадная! Тебе жалко, что ли?
— Мне жалко себя, — спокойно сказала Алиса. — Себя, которая три года жила как на паузе, потому что «надо помочь». Я помогла. Дальше — хватит.
— Слушай, — он резко сменил тон, стал деловым, будто разговаривает с бухгалтером. — Завтра оформляешь, потом идём в банк, открываем общий счёт. Нормально. Так и должно быть.
— Ты мне сейчас диктуешь?
— Я мужчина. Я решаю.
Она даже не усмехнулась — только кивнула, как врач, который услышал диагноз, но давно его подозревал.
— Поняла. Тогда слушай. Твои решения заканчиваются там, где начинается моё наследство. И не надо строить из себя хозяина. У нас в квартире хозяева — счётчик воды и управляйка.
Ярослав ударил ладонью по столу, но не сильно — больше для эффекта.
— Ты вообще слышишь, что говоришь? Мы семья!
— Семья — это когда вдвоём. — Алиса посмотрела ему прямо в глаза. — А у нас всегда кто-то третий на линии. Иногда четвёртый. И этот кто-то громче меня.
Тишина повисла плотная. Каша на плите булькнула так, будто тоже хотела вставить реплику.
Ярослав нервно рассмеялся:
— Да ладно. Подумаешь, мама позвонила. Это нормально.
— Нормально — когда муж защищает жену, а не передаёт её слова маме с комментариями «ну ты ж понимаешь, она у меня такая».
Он схватил куртку.
— Я пойду. Остыть. А ты… не накручивай себя. Завтра поговорим по-человечески.
— По-человечески ты со мной не умеешь, — тихо сказала Алиса. — Ты умеешь со мной по-удобному.
Дверь хлопнула. В подъезде кто-то ругнулся матом: видимо, Ярослав опять не поздоровался, опять прошёл мимо людей, как мимо мебели.
Алиса долго стояла на кухне. Потом выключила плиту. Каша осталась липкой и серой — как эта их жизнь.
Завтра, подумала она. Завтра у меня будет что-то своё. И если он полезет — пусть попробует.
На следующий день в нотариальной конторе пахло пылью и чужими надеждами. Алиса сидела на стуле под табличкой «не разговаривать по телефону», а рядом женщина в меховой жилетке шептала кому-то: «Ну я ж говорю, квартира на меня, а они пусть не рыпаются». Алиса слушала и думала, как легко люди произносят такие слова, когда им не страшно.
У нотариуса всё было сухо: подписи, печати, «ознакомлены», «принято». Ей выдали документы и бумагу со счётом. Пять миллионов существовали не как мечта, а как цифра. Непривычно. Даже неловко.
Она вышла на улицу — серый пригород, мокрый снег на обочине, маршрутка подпрыгивает на ямах. Алиса поймала себя на том, что улыбается. Маленькой, осторожной улыбкой: будто примеряет свободу, как новую куртку.
Дома она открыла дверь — и сразу поняла: в квартире кто-то есть. Не по звуку, по запаху. Чужая сладкая парфюмерия в прихожей. И ещё — мужской одеколон, который не принадлежал Ярославу: резкий, дешёвый, уверенный.
На коврике стояли туфли: женские на каблуке и мужские — новые, явно «на выход». Алиса замерла на секунду.
— Ну… конечно, — сказала она вслух и сама не узнала свой голос. — Прямо сегодня. Прямо без прелюдий.
Она прошла на кухню.
За столом сидели трое: Ярослав, его мать Татьяна Петровна и Настя. Четвёртый — мужчина в серой куртке — поднялся, как только Алиса вошла. У него была папка и выражение лица «я тут по делу, не по любви».
На столе — печенье, варенье, чашки. Татьяна Петровна сидела так, будто это её кухня: спина ровная, подбородок поднят, взгляд проверяющий. Настя, как всегда, с наигранной нежностью и яркими ногтями, покачивала ложечкой чай, будто успокаивала не напиток, а себя.
— О, пришла, — бодро сказала свекровь. — А мы уж заждались. Садись, поговорим спокойно.
— Я не сяду, — Алиса положила пакет с документами на стол так, что чашки дрогнули. — И спокойно у меня уже не получится, Татьяна Петровна. У вас талант приходить туда, где вам не рады, и делать вид, что так и надо.
Ярослав встал:
— Алиса, не надо сразу…
— А как надо? — Алиса кивнула на мужчину с папкой. — Это кто?
Мужчина кашлянул:
— Я… Павел Сергеевич. Я из… ну, консультации. Мне Ярослав Андреевич сказал, что вы будете оформлять… финансовое решение. Я могу рассказать про варианты вложений.
Настя улыбнулась:
— Ну да. Чтобы всё грамотно. Мы же за тебя переживаем.
Алиса посмотрела на Ярослава.
— Ты привёл сюда человека «про вложения»… до того, как я вообще успела снять обувь? Ты совсем берега потерял?
Запрещённое слово она почти сказала, но вовремя проглотила и продолжила:
— Ты совсем перестал понимать, где ты, и кто тут хозяин?
Татьяна Петровна положила ладонь на стол, как на кафедру.
— Девочка, не истери. Ты взрослая женщина, а ведёшь себя как… ну, как будто тебе пятнадцать. Сумма большая. Один неверный шаг — и всё улетит. Поэтому мы собрались. Семья должна решать вместе.
— Семья? — Алиса усмехнулась. — А где эта семья была, когда я бегала по МФЦ с квитанциями и брала аванс, чтобы оплатить свет? Где была семья, когда Настя «ненадолго» свалила к нам с коробками товара и потом два месяца ела из нашего холодильника?
Настя сразу обиделась — обида у неё была как макияж: наносится быстро и держится долго.
— Ты опять начинаешь старое. Я тогда встала на ноги, между прочим. Просто рынок был сложный.
— Рынок сложный, а ты простая, — не удержалась Алиса. — И всегда почему-то с чужими деньгами.
Ярослав побледнел.
— Алиса, не унижай Настю. Мы же по-доброму.
— По-доброму ты умеешь только когда тебе надо. — Алиса открыла пакет, вынула документы, не читая, просто показала. — Вот. Оформила. И теперь слушайте внимательно, раз уж вы тут устроили заседание: это моё. И я не обязана ни с кем «решать вместе».
Павел Сергеевич неловко переминался:
— Я… наверное, в другой раз…
— Да подождите, — встряла Татьяна Петровна, и голос у неё стал сладким, как сироп. — Он специалист. Пусть объяснит. Алиса просто нервничает.
Алиса повернулась к Ярославу:
— Это ты им всем сказал?
— Что сказал? — он попытался сделать вид, что не понял.
— Про сумму. Про документы. Про то, что я сегодня приду. Про то, что здесь можно устроить «семейный совет» без моего согласия.
Ярослав отвёл глаза. И этого было достаточно.
— Я… ну… мама спросила. Я не мог не сказать.
— Ты не мог не сказать, — повторила Алиса. — А мне ты мог не сказать, что они придут. Удобно.
Настя наклонилась вперёд, улыбаясь широко и слишком уверенно.
— Давай без драм. Слушай, Алиса, у меня есть тема. Реальная. Я нашла помещение рядом с остановкой, там раньше был пункт выдачи, сейчас съехали. Я открою магазинчик аксессуаров, но уже на другом уровне. Не как раньше. Я всё просчитала. Нужно всего-то… ну, миллион-полтора на старт.
Алиса даже не сразу ответила — она смотрела на Настю и видела не бизнес-план, а свою кладовку, забитую коробками с дешёвым блестящим барахлом; видела, как Настя плачет в коридоре: «Мне некуда идти», а потом выкладывает сторис из кафе.
— Ты всё просчитала? — Алиса медленно кивнула. — Тогда покажи расчёты.
Настя махнула рукой:
— Да ну, зачем? Это же разговор семейный. Я не бухгалтерию сдаю.
— То есть ты хочешь миллион-полтора, но показать, куда он уйдёт, ты не хочешь.
— Потому что ты всё равно придерёшься! — взорвалась Настя. — Ты всегда такая! Тебе лишь бы доказать, что ты умнее!
— Мне лишь бы не быть снова дурой, — холодно сказала Алиса. — Я уже была. Три года.
Татьяна Петровна поджала губы:
— Алиса, если ты будешь так разговаривать, мужа не удержишь.
— Зато себя удержу, — ответила Алиса.
Ярослав шагнул к ней:
— Алиса, ну давай нормально. Часть денег — на твою подушку, часть — в дело. Это же умно. Я же рядом буду.
— Ты рядом? — Алиса посмотрела на него так внимательно, будто впервые. — Ты рядом был, когда я просила тебя не переводить деньги? Ты рядом был, когда я говорила «мне страшно»? Ты рядом был, когда я просила: «не рассказывай всё маме»? Ты не рядом. Ты — переводчик. Только переводишь мои слова на язык «пусть она потерпит».
Павел Сергеевич опять поднял папку:
— Я, пожалуй, пойду… тут семейное.
— Правильно, идите, — Алиса кивнула. — Потому что вы сейчас участвуете в цирке.
Свекровь резко встала:
— Это ты нас из дома выгоняешь?
— Из моего дома, — спокойно уточнила Алиса. — Да.
— Ярослав! — Татьяна Петровна повернулась к сыну. — Ты слышишь? Она тебя не уважает!
Ярослав дернулся:
— Алиса, ты что, совсем? Это моя мама!
— А это моя жизнь, — сказала Алиса. — И я не обязана больше в ней платить за чужое спокойствие.
Настя схватила сумку:
— Ты пожалеешь. С такими, как ты, никто долго не живёт. Ты думаешь, деньги тебя спасут?
— Деньги меня не спасут, — Алиса улыбнулась одними губами. — Меня спасёт то, что я наконец-то перестану вас кормить.
— Да ты вообще кто такая… — начала свекровь, но Алиса перебила:
— Я та, кто сейчас откроет дверь. Вперёд.
Она распахнула дверь в прихожую. В подъезде пахло кошками и сыростью. Свекровь прошла мимо, не глядя, как мимо стены. Настя — с видом оскорблённой королевы. Ярослав задержался, попытался схватить Алису за локоть, но она дёрнулась, и он отступил, будто получил по рукам.
— Мы ещё поговорим, — прошипел он.
— В суде поговорим, — ответила Алиса так же ровно, как в начале.
Дверь закрылась. В квартире стало тихо до звона в ушах. Алиса вернулась на кухню, села и положила ладонь на документы. Руки дрожали не от страха — от адреналина.
Телефон завибрировал. Сообщение от Ярослава: «Ты не понимаешь, что делаешь».
Она прочитала, положила телефон экраном вниз и впервые за долгое время почувствовала: внутри пусто, но не страшно. Как после тяжёлой уборки — когда всё вынесено, и только пыль ещё летает в лучах.
Вечером она пошла в банк — просто проверить счёт, убедиться, что цифра на месте. Очередь, хмурые лица, сканеры, пластиковые кресла. Девушка-оператор улыбнулась стандартной улыбкой:
— Паспорт, пожалуйста.
Алиса протянула. Девушка набрала данные, подняла глаза и на секунду задержала взгляд.
— А у вас… — она понизила голос, — по вашему счёту сегодня был запрос… на доверенность. Вы… оформляли?
У Алисы в животе стало холодно.
— Какой запрос?
— Ну, предварительная проверка. Часто так делают, когда планируют… — девушка запнулась. — Я не могу сказать больше, но… вам стоит проверить, кому вы давали доступ к документам.
Алиса забрала паспорт, вышла из банка и вдруг поняла: Ярослав не просто «поговорит». Он полезет туда, где ему не позволяли.
Она дошла до дома на ватных ногах. У двери лежал листок — кто-то подсунул под коврик. На листке было написано коряво, чужой рукой: «Алис, не руби с плеча. Мы можем всё решить. Завтра в 10, у юриста. Ярослав».
Она прочитала, смяла бумагу и почувствовала, как спокойствие уходит, уступая место злости — горячей, чистой.
Завтра в 10, подумала она. Ну хорошо. Завтра.
И ночью она не спала — слушала, как воет холодильник, и впервые не успокаивала себя словами «он же не сможет». Она уже знала: сможет. Если ему разрешали всю жизнь, он не остановится сам.
Утром Алиса надела пальто, взяла документы, телефон и пошла туда, куда Ярослав назначил встречу — в маленький офис над магазином «Овощи-фрукты», где на лестнице всегда пахнет сыростью и дешёвым кофе. Она поднималась и думала, что страшнее всего в этом браке было даже не отсутствие денег. Страшнее было другое: её как будто никто не видел живой. Видели только удобную.
На площадке она услышала голос Ярослава — громкий, уверенный:
— Да-да, всё можно сделать. Если жена «передумает», мы найдём вариант. Она просто… эмоциональная.
Алиса остановилась у двери, вдохнула и нажала ручку.
— Эмоциональная? — Алиса вошла и закрыла за собой дверь. — Это ты сейчас так называешь человека, которого пытаешься обокрасть?
Комната была тесная, как школьный кабинет: стол, два стула, шкаф с папками и календарь на стене. За столом сидел мужчина лет сорока с лицом «всё видел» — гладко выбритый, в рубашке без галстука. Рядом — Ярослав. И, конечно же, Татьяна Петровна. Без неё, видимо, ни один взрослый разговор у Ярослава не клеился.
Юрист поднял глаза, быстро оценил ситуацию и натянул нейтральную улыбку.
— Добрый день. Вы Алиса Сергеевна?
— Да. И давайте сразу: что за «вариант», о котором вы тут говорили? — Алиса положила документы на стол, не садясь. — Я только что из банка. Мне там намекнули, что кто-то пытался узнать про доверенность.
Ярослав вскочил:
— Алиса, ты всё неправильно поняла!
— Правда? — Алиса повернулась к юристу. — Он неправильно понял, что я ему разрешала распоряжаться моими деньгами?
Татьяна Петровна сделала вид, что удивлена:
— Господи, ну какая ты мнительная. Ярослав просто хочет защитить тебя. Ты же одна не справишься. Мужчина должен вести.
— Мужчина должен хотя бы не врать, — спокойно ответила Алиса. — А ваш мужчина вчера устроил у меня дома «совет директоров» и привёл консультанта, будто я уже всё подписала.
Юрист кашлянул:
— Давайте по порядку. Ярослав Андреевич обратился ко мне за консультацией. Он… интересовался, какие есть способы распоряжения средствами в семье.
— «В семье», — повторила Алиса. — Красивое слово. И что вы ему предложили?
Ярослав перебил:
— Я просто хотел узнать, как правильно! Чтобы ты не наделала глупостей. Ты же вспыльчивая.
Алиса посмотрела на него и вдруг увидела: он не боится её. Он боится потерять ресурс. Не жену — ресурс.
— Ярослав, — она сказала тихо, и от этой тишины у него дёрнулась щека. — Ты сейчас будешь говорить правду. Иначе я прямо здесь набираю полицию и пишу заявление о попытке мошенничества. Мне уже плевать на твою репутацию. Я три года берегла твой образ «хорошего сына». Больше не буду.
Он открыл рот, но Татьяна Петровна вмешалась, как всегда:
— Да что ты себе позволяешь! Это мой сын! Он тебе крышу дал над головой!
— Крышу? — Алиса усмехнулась. — Крышу нам дала ипотека, которую я закрывала своими нервами. А ваш сын давал мне только советы «потерпи» и «маме надо».
Юрист осторожно поднял ладонь:
— Понимаю эмоции. Но с точки зрения закона наследство, полученное одним из супругов, действительно относится к личному имуществу. Если не было соглашений…
— Вот. — Алиса кивнула. — Никаких соглашений нет. И я их не подпишу.
Ярослав вспыхнул:
— То есть ты решила меня уничтожить? Я тебе кто? Сосед?
— Ты мне муж, который ведёт себя как чужой. — Алиса наконец села, чтобы не дрожали ноги. — И теперь слушай. Я хочу развод. И я хочу, чтобы вы все трое перестали строить планы на мои деньги.
Наступила пауза. И в этой паузе Ярослав вдруг сделал то, чего Алиса от него не ожидала: достал телефон и включил запись.
— А вот, — сказал он торжествующе, — послушай. Ты сама говорила: «Мы семья». Вот ты в прошлом году — «Ярослав, ну ладно, переведи маме, что делать». Слышишь? Ты сама согласилась.
Алиса слушала свой голос из телефона — усталый, сломанный, чужой. И вдруг её накрыло: не стыдом, а яростью. Потому что да, она говорила. В той жизни, где она ещё надеялась, что если потерпит — её полюбят сильнее.
— Ты это записывал? — спросила она.
Ярослав замялся:
— Ну… чтобы… чтобы потом не было…
— Чтобы потом было чем давить, — закончила Алиса. — Ты записывал меня, когда я просила помочь твоей маме, а теперь используешь это как аргумент, чтобы забрать наследство. Ты… ты даже не понимаешь, насколько это мерзко.
Татьяна Петровна резко встала:
— Ничего мерзкого! Муж должен знать, с кем живёт. А то сегодня она добрая, завтра — как мегера!
Алиса подняла глаза на свекровь и вдруг сказала:
— Татьяна Петровна, вы ведь не про семью. Вы про контроль. Вам важно, чтобы он был вашим. И чтобы деньги шли туда, куда вы скажете.
Свекровь побледнела:
— Я… я мать!
— А я — человек, — отрезала Алиса. — И я не ваша касса.
Юрист помялся:
— Ярослав Андреевич, я должен предупредить… использовать записи без согласия — отдельная история, и в суде…
Ярослав рванулся:
— Да не про записи сейчас! Алиса, ты правда хочешь всё разрушить? Мы же могли… по-хорошему. Насте помочь, маме…
— А мне? — тихо спросила Алиса. — Мне кто поможет? Кто мне вернёт три года, когда я жила с мыслью, что я лишняя? Когда я — на последнем месте, потому что «мама важнее»?
Ярослав растерянно моргнул. И в этот момент у Насти, которая до сих пор молчала в углу, вдруг сдали нервы. Она хлопнула ладонью по сумке и выпалила:
— Да потому что ты всегда строила из себя святую! «Я терплю, я плачу, я тащу». Да мы все тащим! У меня вообще… — она запнулась, глотнула воздух, — у меня вообще ребёнок будет!
В комнате стало так тихо, что Алиса услышала, как щёлкнул календарь на стене — от сквозняка.
— Что? — одновременно спросили Алиса и Татьяна Петровна.
Настя гордо подняла подбородок:
— Да. И мне нужны деньги. На жильё, на всё. А вы тут… — она кивнула на Алису, — сидите на мешке и строите из себя праведницу.
Татьяна Петровна ахнула:
— Настя… ты почему мне не сказала?
— Потому что ты бы начала орать! — Настя вжала голову в плечи. — А так… вот. Пусть уже все знают.
Алиса медленно перевела взгляд на Ярослава.
— Ты знал?
Он опустил глаза. И этого было достаточно.
— Значит, вы и это обсуждали у меня за спиной. — Алиса почувствовала, как у неё в груди поднимается не слёзы — холод. — Прекрасно.
Юрист неловко кашлянул:
— Я, пожалуй, не буду вмешиваться в личное…
— Конечно не будете, — сказала Алиса. — Но вы можете подтвердить: ко мне пытались подобрать «варианты» через мужа, верно?
Юрист замялся, потом кивнул:
— Консультация была. Но без вашего участия ничего оформить нельзя. Если… если нет подделки документов, конечно.
Слово «подделки» прозвучало как спичка.
Алиса резко встала:
— Вот именно. — Она посмотрела на Ярослава. — Я сейчас задам тебе вопрос один раз. Ты пытался сделать доверенность без меня?
— Нет! — слишком быстро сказал он. — Ну… я просто… узнавал…
— Узнавал в банке? — Алиса прищурилась. — Или уже готовил бумаги?
Татьяна Петровна вдруг заговорила мягко-мягко, так, что у Алисы по спине прошёл липкий холод:
— Алиса, ну что ты. Мы же не враги. Мы просто хотели всё сделать правильно. Ты молодая, у тебя опыта нет. Денег много — голову кружит. Давай так: ты часть оставляешь себе, часть — в семейный бюджет. Это нормально. Ты же не хочешь, чтобы Ярослав ушёл?
— Я хочу, чтобы Ярослав перестал считать меня приложением к его маме, — спокойно ответила Алиса. — А если он уйдёт — значит, так и было надо.
Ярослав сорвался:
— Ты себя слышишь? Ты одна останешься! Тебе тридцать два, Алиса! Кому ты нужна будешь с характером?
Алиса улыбнулась — впервые по-настоящему, без горечи.
— Мне не нужен человек, который со мной только пока ему выгодно. И знаешь, что смешно? Я раньше боялась остаться одной. А сейчас… — она обвела взглядом комнату, — сейчас мне страшнее быть рядом с вами.
Настя вскинулась:
— Да ты просто мстишь!
— Нет, — Алиса покачала головой. — Я выхожу из игры, где правила меняются без моего согласия.
Татьяна Петровна зло процедила:
— Ярослав, ты видишь? Я же говорила, она неблагодарная.
И тут произошло то, что окончательно поставило точку. Ярослав вдруг шагнул к столу, схватил документы Алисы — и, не глядя, попытался сунуть их в свою папку.
Алиса даже не думала. Она ударила ладонью по папке так, что бумаги разлетелись веером. Не истерично — резко, точным движением.
— Руки убрал. — голос у неё стал низким. — Ты только что показал, кто ты на самом деле.
Юрист вскочил:
— Эй, спокойно! Тут…
— Вызывайте охрану, — сказала Алиса и достала телефон. — И я вызываю полицию. Потому что это уже не «семейный разговор». Это попытка.
Ярослав побледнел:
— Ты что творишь?! Ты хочешь меня посадить?!
— Я хочу, чтобы ты перестал лезть туда, куда тебе нельзя, — сказала Алиса. — И чтобы ты понял: я не девочка, которую можно продавить криком и мамой.
Татьяна Петровна зашипела:
— Да ты…
— Я всё сказала, — оборвала Алиса. Она наклонилась, собрала бумаги, аккуратно сложила. — Дальше — через суд. И да, Ярослав: я подаю не только на развод. Я подаю заявление о попытке давления и… о том, что ты записывал меня без согласия. Пусть разбираются.
Ярослав метнулся:
— Алиса, стой! Мы же… мы же могли…
Она остановилась у двери, повернулась и посмотрела на него так, как смотрят на человека, которого любили и перестали. Без ненависти. Просто — без иллюзий.
— Мы могли, если бы ты хоть раз выбрал меня. Ты ни разу не выбрал. — Она выдохнула. — Всё. Живи теперь с теми, кого выбирал.
Она вышла на лестницу. Там пахло сыростью и чужими котлетами из соседних дверей. Мир не стал красивее. Он остался таким же: серым, шумным, с маршрутками и очередями. Но Алиса вдруг почувствовала, что у неё внутри — ровная линия. Не радость, не эйфория. Опора.
Через неделю был суд. Не киношный — обычный: коридоры, злые люди, бумажные стаканчики с кофе, скамейки, где сидят уставшие женщины с папками. Ярослав пришёл с матерью и Настей. Настя, кстати, уже не выглядела беременной — она выглядела нервной. Алиса узнала от знакомой медсестры (город маленький, слухи быстрые), что Настя «ребёнка будет» говорила уже пару раз разным людям, когда ей нужны были деньги. Никаких справок она так и не показала никому.
В зале суда Ярослав говорил громко:
— Мы семья! Я вкладывался! Я был мужем!
Алиса слушала и думала: ты был мужем своей маме. И произнесла вслух — спокойно, без крика:
— Он переводил деньги, скрывал это, устраивал давление, записывал меня на телефон и пытался оформить доступ к средствам через консультации. Я прошу расторгнуть брак и подтвердить: наследство — моё личное.
Судья устало кивнул, пролистал бумаги. Решение было ожидаемым: наследство не делится, развод — удовлетворён. Никакой магии, просто закон и факты.
После заседания Ярослав догнал её в коридоре.
— Алиса, ну ты же понимаешь… — голос у него дрожал. — Я на эмоциях. Мама давила. Настя…
— Ты взрослый мужчина, — сказала Алиса. — Не надо списывать свои решения на маму. Это твоя любимая фраза: «я решаю». Ну вот. Ты и решил. Тогда. Всегда. Не в мою пользу.
Он схватил её за рукав.
— Ты правда думаешь, что деньги сделают тебя счастливой?
Алиса мягко, но твёрдо убрала его руку.
— Деньги меня не сделают счастливой. Но они дадут мне возможность не зависеть от тех, кто считает меня удобной. — Она посмотрела на него. — И это уже очень много.
На улице было холодно. Люди спешили по делам, машины брызгали грязью. Алиса шла к остановке и вдруг заметила, что дышит глубже. Не потому что жизнь стала лёгкой — нет. Просто теперь её жизнь была её.
Вечером она вернулась в квартиру. На кухне стояла кастрюля. Та же самая. Алиса усмехнулась, открыла шкаф, достала нормальный рис, курицу, овощи — купила по дороге, впервые не высчитывая «а хватит ли».
И, пока на плите закипала вода, она поймала себя на простой мысли: я больше никому не буду доказывать, что меня можно любить. Меня либо любят — либо идут мимо.
Телефон пискнул. Сообщение от Ярослава: «Ты всё равно пожалеешь».
Алиса не ответила. Она выключила звук, поставила чайник и, впервые за долгое время, почувствовала себя не героиней чужой семейной пьесы, а человеком, который вышел из зала — и наконец-то пошёл домой.
Оступился