— Ты перепишешь эту квартиру на меня. И не делай вид, что не поняла, — Лариса Викторовна сказала это так, будто ставила на стол кастрюлю: хлоп — и разговор закрыт.
— Я… что? — Анна даже не сразу услышала собственный голос. — Вы сейчас серьёзно?
— А что тут несерьёзного? — свекровь поправила воротник пальто, хотя сидела в квартире, за столом. — Семья — это когда всё честно. Не когда одному всё, а другим — крошки.
— Лариса Викторовна, это моё наследство, — Анна уцепилась за вилку, как за перила. — Завещание на меня. Не на вас.
— Завещание… — свекровь фыркнула, как будто слово было из сериалов. — Завещание можно и переписать, было бы желание. Ты вообще понимаешь, как это выглядит? Алёше с Ольгой тесно, дети растут. А ты будешь сидеть на трёшке в центре, как королева?
— Я не “сижу”, я работаю, — Анна повернулась к Николаю. — Коля, ты слышишь, что она говорит?
Николай потёр переносицу и сделал вид, что рассматривает салфетку.
— Ань… ну мама не со зла. Она про справедливость.
— Про справедливость? — Анна усмехнулась коротко. — Это когда моё — становится “наше”, а “наше” — становится “ваше”, да?
— Не утрируй, — Николай поднял глаза, и в них была усталость, которая обычно появлялась у него, когда надо было выбрать сторону. — Мы просто обсуждаем.
— “Мы” — это кто? Ты и мама? — Анна взяла телефон со стола. — Или я тоже в этом “мы” где-то случайно?
— Ты опять заводишься на пустом месте, — Лариса Викторовна мягко улыбнулась, как медсестра перед уколом. — Нормальная женщина думает не о себе, а о семье.
— Нормальная женщина, — Анна повторила медленно, — не лезет в чужие документы и чужое жильё.
— Чужое? — свекровь подалась вперёд. — Это уже не чужое, это семейное. Ты замуж вышла — всё, приехали. Семья одна.
— С одной стороны, — Анна посмотрела на Николая, — ты мне говоришь “мы семья”. А с другой — ты предлагаешь подарить мою квартиру твоему брату. Это как вообще?
— Никто не говорит “подарить”, — Николай откашлялся. — Можно оформить на маму, она разрулит. Алёша сейчас на нервах, ипотека, дети… Им правда тяжело.
— А мне легко? — Анна почувствовала, как в горле поднимается горячее. — У меня вообще-то тоже жизнь. И работа. И планы.
— Планы у тебя… — Лариса Викторовна махнула рукой. — Это всё твои фантазии. Ателье она захотела… В феврале-то! Люди сейчас экономят, кто тебе понесёт шмотки перешивать?
— Лариса Викторовна, — Анна выпрямилась, — вы сейчас не про ателье. Вы про то, как меня поставить в стойло.
— Не смей так со мной разговаривать, — свекровь сразу стала ледяной. — Я мать. И я знаю, как правильно.
— “Правильно” — это чтобы я отдала квартиру? — Анна встала. — Слушайте, я сейчас могу сказать грубо, и всем будет неприятно. Давайте лучше закончим.
— Сядь, — Николай тихо, но жёстко. — Не устраивай сцен.
Анна замерла, посмотрела на него и вдруг поняла: он уже проговорил свою роль. Не “давай разберёмся”, не “мама, хватит”, а “не устраивай”.
— Сцену? — она кивнула сама себе. — Хорошо. Без сцены. Я просто запомню.
Лариса Викторовна поднялась, застегнула сумку.
— Запоминай, конечно. Только потом не плачь, что тебя никто не поддержал. Семья — это взаимность.
— Взаимность, — Анна сказала ей в спину. — Ага. Особенно когда взаимность в одну сторону.
Дверь закрылась. На кухне стало слышно, как в батарее гуляет вода. Февральская ночь, мокрый снег на подоконнике, в прихожей пахнет чужими духами — свекровь всегда приносила с собой этот запах, будто метку.
— Ты специально её провоцируешь? — Николай налил себе воды, даже не предложив Анне.
— Я? — Анна усмехнулась. — Ты серьёзно?
— Аня, ну… ты могла бы мягче.
— А ты мог бы хоть раз сказать “мама, стоп”, — Анна подошла ближе. — Один раз. Не двадцать. Один.
— Она старая… у неё характер такой.
— У всех характер. У меня тоже. Только я почему-то должна его прятать, чтобы твоей маме было удобно.
Николай посмотрел в окно.
— Мне надо, чтобы дома было спокойно.
— Спокойно? — Анна почувствовала, как подступает злость. — Коля, спокойствие — это когда тебя не разводят на имущество. Это когда тебя не считают временной. Это когда твой муж не молчит, как мебель.
— Ты перегибаешь.
— Нет. Я просто наконец-то говорю вслух.
Телефон Анны завибрировал. Незнакомый номер.
— Алло?
— Анна Сергеевна? — голос был ровный, деловой. — Нотариус Игнатьев. Вас беспокою по поводу наследственного дела.
Анна машинально села.
— Какого наследственного?
— Ваш двоюродный дядя, Валентин Петрович Соколов, оставил завещание. Вы указаны единственной наследницей. Речь о квартире в центре города и небольших накоплениях.
Николай сразу ожил, как будто ему включили свет.
— Что? — он наклонился. — Квартира?
Анна прикрыла микрофон ладонью.
— Не сейчас.
— Анна Сергеевна, — продолжал нотариус, — вам нужно подъехать в течение ближайших дней, документы готовы. По квартире: три комнаты, старый фонд, все справки у нас.
— Я поняла. Спасибо.
Она отключила. Секунду в комнате стояла тишина, а потом Николай выдохнул:
— Это же… Ань, ты понимаешь? Это ж деньги. Это ж вообще другой уровень.
— Я понимаю, — Анна сказала тихо. — И я уже вижу, как твоя мама завтра об этом узнает.
— Ну… семья всё равно узнает, — Николай нервно улыбнулся. — Это же… такое событие.
— “Событие”, — Анна повторила и вдруг почувствовала, что ей холодно. — Коля, ты хотя бы сейчас скажи: это моё. Моё, и точка.
— Да, да, конечно твоё, — он быстро кивнул. — Просто… можно подумать, как лучше.
— “Как лучше” для кого?
Николай не ответил.
Через сутки Лариса Викторовна позвонила сама, будто сидела под дверью и ждала сигнал.
— Анечка! Ну наконец-то! — голос у неё был сладкий, аж противно. — Я всё знаю. Как тебе повезло! Прямо подарок судьбы.
— Откуда вы знаете? — Анна спросила ровно.
— Да мир не без добрых людей. — Пауза. — Мы же семья. Тут скрывать нечего. Я уже прикинула: Алёше надо помочь в первую очередь. Ты же не против? Ты же добрая девочка.
— Я не “девочка”, — Анна стиснула зубы. — И я против, когда решают без меня.
— Без тебя? — свекровь чуть повысила тон. — А как с тобой, если ты всегда в позу? Мы тебе предлагаем правильное решение. Ты оформляешь квартиру на меня, я делаю всё по-людски. И всем спокойно.
— Я ничего на вас оформлять не буду.
— Не горячись, — Лариса Викторовна засмеялась. — Февраль, давление скачет, людям вредно нервничать. Ты приезжай вечером, поговорим нормально. Коленька тоже будет.
— Нет.
— Аня, — голос стал твёрдым, — ты сейчас говоришь “нет”, потому что думаешь, что ты одна. А ты не одна. Ты в семье.
Анна отключила, не попрощавшись.
В следующие дни всё закрутилось: нотариус, просмотр квартиры, старый двор с облезлыми воротами, высокие потолки, тишина, которую Анна почувствовала кожей. Там пахло деревом и пылью, и было так спокойно, что хотелось плакать от облегчения.
Но дома спокойствия не было. Николай ходил, как заведённый, то ласковый, то колючий.
— Ань, ну ты же понимаешь, — говорил он вечером. — Маме не из воздуха это пришло. Алёша реально в жопе.
— Коля, — Анна подняла на него глаза, — ты сейчас прямым текстом мне говоришь: “отдай”. Не “поможем”, не “найдём вариант”, а “отдай”.
— Не отдай. Раздели.
— Раздели с кем? С твоей мамой? С твоим братом? С Ольгой, которая мне даже “привет” нормально не говорит?
— Ольга нормальная. Просто тихая.
— Тихая — это не значит честная, — Анна сказала и сама удивилась, как легко у неё это вылетело.
— Ты на что намекаешь? — Николай сразу напрягся.
— Я ни на что. Я говорю: хватит делать из меня банкомат.
На выходных свекровь пришла “случайно”, как всегда. С порога, не раздеваясь до конца, начала:
— Я нашла человека. Покупатель серьёзный. За квартиру дают хорошие деньги. И мы эти деньги пустим правильно.
— Мы? — Анна даже рассмеялась. — Лариса Викторовна, вы в каком месте “мы”?
— Ты же с Коленькой одно целое.
— Нет, — Анна сказала спокойно. — Я — отдельный человек. И квартира моя.
— Ну ты посмотри на неё, — свекровь повернулась к Николаю, как к судье. — Она себя умнее всех считает. А потом будет поздно. Рынок падает, сейчас надо продавать, вкладываться. Я вам дом присмотрела в пригороде. Там воздух, там нормальные соседи. Не эти ваши… подъездные крики.
— В пригороде рядом с вами? — Анна скривилась. — Спасибо, не надо.
— Это ты сейчас так говоришь, — Лариса Викторовна сжала губы. — А потом родишь — сама прибежишь.
— Я не собираюсь рожать “чтобы прибежать”, — Анна сказала тихо, но так, что в комнате стало пусто.
Николай дёрнулся:
— Ань…
— Что “Ань”? — Анна повернулась к нему. — Ты ей это тоже объяснишь? Или снова промолчишь?
Свекровь всплеснула руками:
— Вот! Вот она какая! Я же говорила, Коленька, она думает только о себе. Она вас всех в могилу сведёт.
Анна медленно вдохнула.
— Уходите. Пожалуйста. Прямо сейчас.
— Я уйду, — Лариса Викторовна накинула шаль, — но ты запомни: ты останешься одна. И никто тебя не пожалеет.
Дверь хлопнула. Анна стояла, смотрела на ручку и думала: “Вот так, значит. У них жалость — это крючок”.
Ночью Николай сел рядом на диван, заговорил тише, почти ласково:
— Ань, ну давай без войны. Можно же сделать по уму. Оформим на маму, она на Алёшу, а Алёша потом часть на нас. Чтобы никому обидно не было.
Анна повернулась к нему.
— Ты сейчас предлагаешь мне поверить на слово человеку, который меня сегодня назвал эгоисткой? И поверить брату, который с твоей мамой дышит в одну сторону?
— Ну это же семья…
— Слова “семья” больше не работает, Коля. Я им уже сыта.
Через два дня Анна нашла в почтовом ящике конверт. Юридическая фирма, аккуратный шрифт. Внутри — проект соглашения: передача квартиры Ларисе Викторовне “для дальнейшего перераспределения между членами семьи”.
Анна сидела на кухне, смотрела на бумаги. В голове стучало: “Они уже всё нарисовали. Я им просто мешаю”.
Николай пришёл поздно. Снял куртку, и от него пахло тем самым свекровиным парфюмом.
— Ты был у мамы, — Анна сказала не вопросом.
— Да, — Николай вздохнул. — Мы разговаривали.
— О чём? О том, как меня додавить?
— О том, что ты упёрлась. Что ты… — он замялся. — Что ты ведёшь себя эгоистично.
Анна посмотрела на него долго, не моргая.
— Значит, ты уже согласен с её словами.
— Ань, я просто хочу мира.
— Ты хочешь мира ценой меня, — Анна подняла бумаги. — Это твой “мир”? Подписи подготовили. Вы вообще меня спросить собирались?
Николай отвёл взгляд.
— Это черновик.
— Черновик? — Анна кивнула. — Хорошо. Тогда и у меня будет черновик. Свой.
На следующий день она вышла с работы раньше, поехала на окраину, в маленькое кафе возле шиномонтажа. Февраль там пах кофе и мокрыми куртками.
Риелтор был молодой, деловой, без лишних улыбок.
— Ситуация понятна, — сказал он, выслушав. — Вам надо действовать тихо. Без “семейных советов”. Сделку делаем чисто, деньги — на ваш личный счёт. Никому не говорить.
— Никому, — Анна повторила. — Даже мужу.
— Муж — это отдельная история, — риелтор посмотрел прямо. — Но если он не собственник, он не решает. Главное — документы и сроки. И готовьтесь: когда они узнают, будет ор.
Анна усмехнулась.
— Пусть орут. Я устала быть удобной.
Она вышла из кафе, вдохнула холодный воздух. Мокрый снег бил в лицо, люди торопились, маршрутки рычали. А у Анны внутри было странно спокойно: будто она наконец-то перестала оправдываться.
Телефон вибрировал — Николай.
— Ты где? — спросил он резко.
— По делам, — Анна ответила ровно. — Личным.
— Каким ещё личным?
— Коля, — Анна остановилась на тротуаре, — ты хотел мира. Вот я и делаю так, чтобы у меня был мир. Хоть где-то.
Она отключила и пошла дальше, и в каждом шаге было одно: “Я больше не дам себя продать”.
И именно в этот вечер Лариса Викторовна решила, что ждать больше нельзя.
— Мы завтра едем к нотариусу, — Лариса Викторовна сказала в трубку так, будто Анна уже согласилась. — Коленька всё организовал. Ты только паспорт возьми и не умничай.
— Я никуда не еду, — Анна ответила спокойно.
— Поедешь, — свекровь усмехнулась. — Потому что иначе будет очень некрасиво. Я не хочу выносить это на людей, но если ты вынудишь — я вынесу.
— Выносите, — Анна сказала коротко. — Мне всё равно.
— Вот как? — голос стал резким. — Тогда слушай сюда. Я уже поговорила с Алёшей. Он сказал: если ты хочешь жить в этой семье, ты должна думать о всех. И Коля так же считает.
Анна на секунду закрыла глаза.
— Передайте Алёше: жить “в семье” за счёт моей квартиры я не буду.
— Ах ты… — свекровь захлебнулась словами. — Да ты вообще кто такая? Ты к нам пришла без ничего! Мы тебя приняли, мы тебя кормили…
— Вы меня не кормили, — Анна перебила. — Я работала. Я платила. Я тянула ваш “уют”, пока вы решали, кому что “по справедливости”.
— Завтра в шесть, — свекровь прошипела. — И точка.
Анна отключила.
Вечером Николай пришёл напряжённый, даже не разулся сразу.
— Ты что творишь? — спросил он с порога.
— Я? — Анна сняла шарф. — Это ты что творишь? Ты с мамой за моей спиной ходишь.
— Мама говорит, ты психуешь. Она говорит, ты продать хочешь.
Анна посмотрела на него.
— А если хочу — что?
Николай замер.
— Ты не можешь. Это… это предательство.
— Предательство? — Анна прошла на кухню, налила воды. — А оформить мою квартиру на твою маму — это что?
— Это ради всех!
— Ради всех — это когда ты сначала говоришь со мной, а не с мамой. Ради всех — это когда ты уважаешь меня, а не подталкиваешь к “правильному решению”.
Николай ударил ладонью по столу.
— Да хватит уже! Ты понимаешь, что Алёша с детьми в двушке? Ты понимаешь, что мама ночами не спит?
— А ты понимаешь, что я тоже не сплю? — Анна подняла глаза. — Ты понимаешь, что меня тут давно уже не видят человеком?
— Ты драматизируешь.
— Нет, Коля. Я просто перестала закрывать глаза.
На следующий день Анна поехала к нотариусу по своему делу — подписывать документы по вступлению в наследство и параллельно готовить продажу. Внутри было напряжение, но руки не дрожали.
Риелтор позвонил:
— Есть покупатель. Нормальный. Деньги живые. Готов быстро. Вам надо решиться.
— Я решилась, — Анна сказала. — Делаем.
Вечером Николай снова заговорил “по-хорошему”, даже принес ей шоколадку, как примирение.
— Ань, давай так. Мы всё оформляем на маму, она даёт Алёше квартиру, а мы… мы берём себе ипотеку поменьше, мама поможет с первоначальным.
— Ты слышишь себя? — Анна положила шоколадку на стол. — Ты предлагаешь мне отдать готовое жильё, чтобы потом взять кредит и быть благодарной вашей маме за “помощь”.
— Это компромисс.
— Компромисс — это когда оба уступают. А тут уступаю только я.
Николай зажал виски.
— Ты специально всё рушишь.
— Нет, Коля. Это вы давно всё рушите. Просто я раньше терпела.
Через неделю, в конце февраля, сделка состоялась. Анна подписала документы, деньги пришли на её отдельный счёт. Она вышла из банка и впервые за долгое время почувствовала не радость даже — облегчение. Как будто с плеч сняли мешок, который ей навесили не вчера и не месяц назад, а с первого “Анечка, ты должна”.
Она сняла небольшую квартиру ближе к помещению, которое давно присматривала под ателье: бывшая “ремонт обуви”, узкая дверь, холодный пол, но место проходное. С хозяйкой договорилась быстро.
Когда Лариса Викторовна узнала, всё произошло именно так, как предупреждал риелтор: ор.
Она ворвалась в их квартиру без звонка, с Николаем за спиной, красная, в пуховике, с мокрыми волосами — будто бежала через весь район.
— Ты что наделала?! — свекровь почти кричала. — Это была семейная квартира! Ты украла её у нас!
— Я ничего не крала, — Анна спокойно закрыла дверь и даже не предложила раздеться. — Квартира была моя. Я её продала.
— Ты… ты… — Лариса Викторовна задыхалась. — Ты нас опозорила! Ты решила, что самая умная?
— Нет, — Анна посмотрела ей в глаза. — Я решила, что больше не хочу быть удобной.
Николай шагнул вперёд, голос у него был глухой:
— Аня, ты понимаешь, что ты сделала? Ты нас всех подставила. Алёша уже вещи собирал. Мама договорилась.
— Договорилась? — Анна повернулась к нему. — То есть вы реально жили в голове в квартире, которая вам не принадлежит. И ещё обижаетесь, что я не дала вам там поселиться.
— Ты могла обсудить! — Николай сорвался. — Ты могла сказать!
— А ты мог обсудить со мной, что таскаешь к маме мои документы, — Анна ответила ровно. — Ты мог сказать “мама, хватит”. Ты мог. Но не сделал.
— Потому что ты упёртая! — Лариса Викторовна ткнула пальцем. — Ты всегда была такая. Сначала улыбается, потом нож в спину!
— Нож в спину — это проект соглашения в моём ящике, — Анна сказала тихо. — Нож в спину — это когда муж мне говорит “эгоистка” после разговора с мамой.
Николай побледнел.
— Ты читала?
— А что, мне не читать письма на моё имя? — Анна усмехнулась. — Вы даже этого не учли.
— Да как ты смеешь! — свекровь шагнула ближе. — Коля, скажи ей!
Николай открыл рот, но Анна подняла руку.
— Не надо. Я уже наслушалась. — Она посмотрела на обоих. — Я подаю на развод.
— Что?! — Николай будто не понял слова. — Из-за квартиры?
— Не из-за квартиры, — Анна качнула головой. — Из-за того, что ты выбрал маму. Из-за того, что ты меня не слышишь. Из-за того, что я для вас — ресурс.
— Ты пожалеешь, — Лариса Викторовна сказала ядовито. — Одна останешься.
— Лучше одна, чем в вашем “счастье”, — Анна ответила спокойно.
Николай вдруг заговорил быстро, сбивчиво:
— Аня, ну подожди. Мама перегнула, да. Я поговорю. Мы всё исправим. Мы можем начать сначала.
— Сначала? — Анна посмотрела на него устало. — Коля, “сначала” было, когда ты сказал “не устраивай сцен”. “Сначала” было, когда ты принёс мне в дом слово “эгоистка”. Я тогда всё поняла.
Свекровь резко развернулась к сыну:
— Ты что молчишь? Ты позволишь ей так с нами?
— Мам… — Николай выдохнул, и в этом “мам” было всё: и привычка, и страх, и желание, чтобы его спасли от выбора.
— Не “мам”, — Анна сказала. — Ты взрослый. Решай сам. Только уже без меня.
Развод прошёл быстро, потому что спорить было не о чем: их общая однушка, купленная в ипотеку, продалась, деньги разделили. Николай пытался звонить, писать, приносил “поговорить” пакеты с продуктами, будто это всё можно залатать гречкой и колбасой.
— Ань, ну давай хотя бы по-человечески, — говорил он в подъезде. — Ну мы же не враги.
— Мы и не друзья, Коля, — отвечала Анна. — Мы просто люди, которые жили вместе. А теперь — нет.
— Я без тебя не вывезу, — однажды вырвалось у него.
Анна посмотрела на него внимательно.
— Ты не без меня не вывезешь. Ты без мамы не вывезешь. А я — вывезу.
В марте она уже делала ремонт в помещении под ателье. Пахло краской, мокрым бетоном и дешёвой лапшой из стаканчика — рабочие грелись как могли. Анна стояла у окна, смотрела на улицу и думала: “Вот оно — моё. Без чужих условий”.
Ольга однажды написала сообщение, короткое, без эмодзи:
“Аня, вы зря так. Лариса Викторовна переживает.”
Анна прочитала, улыбнулась и не ответила. Ей не хотелось ругаться. Ей хотелось жить.
Про Николая она слышала от знакомых: он съехал к матери, потом вроде пытался снять жильё, но снова вернулся. Лариса Викторовна всем рассказывала, что “невестка коварная”, что “всё разрушила”.
Анна в первый раз открыла двери ателье в конце весны. Простая вывеска, внутри — чисто, светло, машинки ровно стоят, нитки по цветам. Пришла первая клиентка, женщина в пуховике, хотя уже потеплело, принесла пальто:
— Сможете рукав укоротить? А то вечно цепляюсь.
— Смогу, — Анна улыбнулась. — Оставляйте.
Женщина посмотрела на неё и вдруг сказала неожиданно:
— У вас взгляд такой… будто вы только что из войны вышли.
Анна рассмеялась коротко, по-настоящему.
— Почти. Но уже всё.
И когда вечером она закрыла дверь, опустила роллеты и вышла на улицу, ей показалось, что воздух стал легче. Не потому что кто-то её пожалел. А потому что она наконец-то перестала просить разрешение быть собой.
Дача раздора