— Мы внука приехали проведать, месяц ведь прошел.
Лару из роддома выписали, мы так ждали, когда можно будет приехать…
— Приехали, проведали, — отрезала сватья. — В щелочку посмотрели? Спит. Пусть спит. У нас режим.
— Заберите это, Серафима Алексеевна. Нам такую махину ставить совершенно некуда. Пылесборник самый настоящий!
Лара стояла в дверях тесной прихожей и злобно глядела на свекровь.
— Ларочка, девочка моя, ну как же так?
Серафима Алексеевна растерянно моргнула, прижимая к груди огромного плюшевого медведя с нелепым атласным бантом на шее.
— Это же игрушка просто. Вот внучок сидеть начнет, ползать, будет с мишкой играть…
— Новорожденному ребенку медведь ростом с меня не нужен. Заберите.
Вон, Оле отдайте, у нее трое, им нужнее. А у нас и так не развернуться.
Серафима Алексеевна перевела беспомощный взгляд на свою старшую дочь, Олю, которая приехала вместе с ней.
Оля громко цокнула языком и шагнула вперед, заслоняя мать плечом.
— Лар, ты чего такая колючая? — Оля попыталась улыбнуться. — Это гормоны, я знаю. Сама троих родила, помню это состояние.
Ты главное сейчас чаще сцеживайся, чтобы застоев не было.
И водичку малышу давай между кормлениями, желтушка быстрее сойдет.
Лара резко выпрямилась.
— Я сама прекрасно знаю, что мне делать, Ольга. И водичку давать не собираюсь, педиатры сейчас это запрещают.
Спасибо за ценные указания, но я разберусь. Без советчиков.
— Да я же из лучших побуждений… — начала было Оля, но тут из кухни в прихожую выплыла мать Лары, Антонина Васильевна.
— Девочки, ну что вы тут базар устроили? — укоризненно произнесла она. — Ребенок только уснул. Еле укачали!
Чего толпой заявились?
— Нас двое всего, — Серафиме Алексеевне почему-то стало стыдно. — Мы внука приехали проведать, месяц ведь прошел.
Лару из роддома выписали, мы так ждали, когда можно будет приехать…
— Приехали, проведали, — отрезала сватья. — В щелочку посмотрели? Спит. Пусть спит. У нас режим.
Наконец-то появился Дима.
Сын Серафимы Алексеевны выглядел виноватым, он старательно избегал взгляда матери.
— Димочка, сынок, — Серафима Алексеевна шагнула к нему. — Ну хоть ты скажи!
Мы же с пирогом приехали. Яблочный, как ты любишь. И вот… подарок.
И конвертик мы собрали.
Она торопливо, дрожащими пальцами полезла в сумочку, висевшую на локте, и достала пухлый белый конверт.
— Вот, Ларочка. Это вам на первое время. Коляску там купить, или памперсы хорошие.
Все-таки расходы сейчас большие…
Лара даже не посмотрела на протянутые деньги — она перевела взгляд на мужа.
— Положите на тумбочку, Серафима Алексеевна, — велела она.
Мать Димы покорилась.
А Антонина Васильевна тут же подошла и кончиками пальцев брезгливо отодвинула конверт на самый край.
— У ребенка все есть, — гордо заявила сватья. — Мы с отцом приданым полностью обеспечили.
Самую лучшую коляску взяли, итальянскую. Так что ни в чем наш мальчик не нуждается!
А пирог ваш яблочный заберите — Ларе нельзя печеное, у нее диета кормящей матери.
От яблок у ребенка колики будут.
Мы тут ночами не спим, а вы нам пироги носите!
— Так он же печеный… — тихо пролепетала Серафима Алексеевна. — Я же сама тесто ставила, с утра хлопотала…
— Мам, ну правда, — Дима наконец подал голос.
Он говорил тихо, почти шепотом, нервно оглядываясь на открытую дверь спальни.
— Заберите пирог. И медведя этого тоже. Куда мы его тут поставим?
У нас кроватка… комод пеленальный тесть собрал. Места вообще нет.
— Но это же подарок от нас с отцом… — Серафима Алексеевна почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. — Подарки ведь не возвращают, Димочка.
— Серафима Алексеевна, давайте без драм, — Лара потерла переносицу. — Никто вас не выгоняет.
Просто время сейчас неудачное. Ребенок маленький, я не высыпаюсь. Мне гостей развлекать некогда.
— А мы даже кофе не заслужили? — вдруг громко спросила Оля. — Мы по пробкам полтора часа ехали через весь город, мама с семи утра на кухне стояла.
Хоть бы чашку чая предложили, ради приличия!
— Оля, не надо, — Серафима Алексеевна схватила дочь за рукав. — Не надо, пойдем.
— Нет уж, я скажу! — Оля не унималась. — Димка, ты вообще мужик или кто?
Твоя мать приехала, а ты стоишь тут, как бедный родственник, и слова сказать не можешь!
— Оля, замолчи! — зашипел Дима, краснея до корней волос. — Ты не у себя дома! Не смей тут командовать!
— Вот именно! — вмешалась Антонина Васильевна, загораживая собой дочь. — Вы в чужом доме.
Мы вас вообще на следующей неделе ждали, а вы как снег на голову.
Идите уже, пока ребенка криками не разбудили.
Серафима Алексеевна больше не могла этого выносить.
— Пойдем, Оленька. Пойдем, дочка.
Не нужны мы здесь, — она с трудом развернулась, едва не зацепив плюшевым медведем вешалку с куртками.
Конверт с деньгами остался лежать на краю тумбочки.
Мать и дочь молча спустились на лифте, молча вышли из подъезда.
Серафима Алексеевна подошла к машине дочери, открыла переднюю дверцу и тяжело опустилась на сиденье.
Медведя она посадила себе на колени, обхватив его мягкое пузико обеими руками.
И только когда Оля завела двигатель, Серафима Алексеевна наконец позволила себе заплакать.
— Мам, ну перестань, — Оля вырулила со двора и влилась в плотный поток машин. — Успокойся. Возьми салфетку, вытри лицо.
— За что они так, Оля? — прошептала Серафима Алексеевна, комкая в руках бумажный платок. — Я же со всей душой…
Я же бабушка. Такая же бабушка, как и эта Антонина. Почему ей можно ребенка на руках держать, а мне даже чай на кухне не налили?
Меньше часа пробыли… Меньше часа!
— Да потому что они там все с ума посходили от своей значимости, — Оля зло ударила по рулю. — Живут в квартире ее родителей, вот и чувствуют себя хозяевами жизни.
А Димка твой — тря…пка! Как можно позволять так с родной матерью разговаривать?
— Не говори так про брата, — по привычке заступилась Серафима Алексеевна. — Он просто не хочет скандалов. Лара кормит, ей нервничать нельзя…
— Мама, прекрати его оправдывать! — взвилась Оля. — Он муж. Он отец. И сын, между прочим!
А ведет себя так, будто его там из милости держат.
«Медведя заберите, пирог заберите».
Да шли бы они со своими закидонами!
Я к ним больше ни ногой. И детей своих не пущу!
Серафима Алексеевна закрыла глаза.
Она вспомнила, как долго готовилась к этому дню. Как они с мужем ходили по магазинам, выбирая этого злосчастного медведя.
Продавщица ей еще улыбалась, говорила:
— Ой, какой замечательный подарок для первого внука! Дети их обожают!
Серафима Алексеевна тогда смеялась, представляя, как малыш будет ползать по мягким лапам игрушки.
Она вспомнила, как снимала с книжки деньги — часть своих накоплений.
Хотелось, чтобы у молодых была финансовая подушка, чтобы сын не рвал жилы на двух работах, а мог спокойно провести время с семьей.
И вот она, благодарность…
Дочь привезла ее домой, проводила до дверей, помогла занести вещи.
Серафима Алексеевна поднялась в пустую квартиру, бросила телефон на полку, разулась.
Муж был на смене, вернется только поздно вечером.
— Мам, я поеду, — Оля обняла ее за плечи. — Мне Даньку из секции забирать.
Ты только не накручивай себя, ладно? Помотают они нам еще нервы, я чувствую.
— Езжай, дочка. Все хорошо, — Серафима Алексеевна выдавила из себя слабую улыбку.
Когда за Олей закрылась дверь, Серафима Алексеевна прямо в пальто прошла на кухню, села за пустой стол и уставилась на контейнер с яблочным пирогом.
Сквозь прозрачный пластик был виден румяный, идеально пропеченный бочок.
В коридоре затренькал мобильный.
Женщина вздрогнула и медленно побрела в коридор. Звонил сын.
Серафима Алексеевна провела пальцем по экрану и прижала трубку к уху.
— Да, Дим.
— Мам… ты как? Доехали? — его голос звучал будто через слой ваты — он явно звонил из ванной или с балкона, прячась от жены и тещи.
— Доехали. Все нормально.
Трубка замолчала на минуту.
— Мам, ты только не обижайся, ладно? — наконец выдавил он. — Просто Лара сейчас сама не своя.
Недосып этот, швы болят. А теща… ну ты же знаешь тещу.
Она как наседка, она вокруг внука коршуном вьется, никого не подпускает.
Даже меня, представляешь?
Я с ними ругаться не хочу, мне тут еще жить…
— А я, сынок? — Серафима Алексеевна всхлипнула. — Со мной можно не ругаться, меня можно просто за дверь выставить? Вместе с моими подарками?
— Мам, ну зачем ты так… Медведь и правда полкомнаты занимает.
— Дело не в медведе, Дим. Дело в том, что ты стоял и молчал, когда твою мать унижали.
Твоя жена даже не посмотрела на нас, твоя теща отчитывала меня, как девчонку, а ты делал вид, что ничего не происходит!
— Мама, я просто сглаживал углы! — Дима начал раздражаться. — Вы с Ольгой тоже хороши! Приехали, начали советы свои раздавать.
Лара давно взрослая женщина, она мать, в конце концов, она сама знает, как ей кормить.
Что Оля вечно лезет со своим опытом и советами?
— Понятно, — Серафима Алексеевна вдруг, неожиданно для самой себя, успокоилась. — Значит, мы сами виноваты…
Приехали, помешали, навязываться вдруг вам, таким занятым, решили…
Извини нас, сын. Больше не помешаем.
— Мам, ну не начинай! И чего ты обижаешься?
Прекрасно ведь знаешь, что из себя представляет моя теща! Мать Ларки — человек тяжелый, сама себе на уме.
Мам, я на их территории живу, я должен соблюдать устав их семьи!
Я поговорю с тещей, спрошу, когда вы сможете приехать. Только ты это…
Ты Ольгу с собой не бери. Она в последнее время Лару раздражает. Да и меня, если честно, тоже — постоянно пытается ума мне дать.
Ты приезжай одна, ладно? Но это будет не в этом, и даже не в следующем месяце.
Сама понимаешь, сын совсем еще маленький…
Я лучше на выходных сам к вам приеду. Один. Посидим, поговорим нормально…
— Приезжай. Мы с отцом всегда тебе рады.
Она не стала слушать его дальнейшие оправдания и просто положила трубку.
Дима уже через год окончательно смирился с ролью гостя в собственной семье, приезжая к матери лишь по большим праздникам.
Лариса вообще не появлялась, фотографии внука высылала очень редко и крайне неохотно.
Вживую малыша Серафима Алексеевна видела от силы раза три.
Серафима Алексеевна старается не унывать — она много времени проводит с детьми дочери.
– Ишь! Переработала она! Тебя здесь кормят, поят и одевают, так что нечего зубки показывать