— Ты совсем уже? Я тебе русским языком сказала: в мою комнату не заходить!
Алина так и застыла с пакетом из маркетплейса в руках. Пакет, между прочим, был не её. И даже не мужнин. Там лежал пылесос-робот, который свекровь сама же и заказала со словами: «Я старая женщина, мне тяжело веником махать, а техника должна работать на меня». Но сейчас, судя по голосу Нины Павловны, в квартире происходило не освоение новых технологий, а как минимум попытка государственного переворота.
— Я не заходила, — медленно сказала Алина. — Я дверь открыла на десять сантиметров. Он туда сам заехал.
— Он — это кто? — свекровь поджала губы.
— Робот. Круглый. Белый. С колесиками. Который за тринадцать тысяч. Ваш.
— Не надо мне сейчас этого цирка! Я вижу, как вы тут потихоньку начинаете осваиваться. Сначала робот, потом коробки, потом «ой, мы только на денек поставили сушилку», потом «ой, а у нас ребенок появится, давайте и сюда кроватку». Я вас знаю!
Из кухни выглянул Дима — в домашней футболке, с мокрыми руками и лицом человека, который в субботу просто хотел пожарить картошку, а оказался между двух фронтов.
— Мам, ну что опять?
— Что «опять»? Ты лучше спроси у своей жены, почему она в мою комнату дверь открывает.
— Я робот доставала! — рявкнула Алина. — Он заехал туда, потому что у вас под дверью щель, как в подвале.
— У меня? Щель? — Нина Павловна театрально всплеснула руками. — Слышишь, Дима? Уже ревизию моей комнаты провели. Уже нашли щель.
— Мам, никто не проводил ревизию, — устало сказал Дима. — Ну реально, пылесос заехал, она его вытащила, все.
— «Все» — это у вас все. А у меня не все. У меня там личные вещи.
— Мы не спорим, что личные, — процедила Алина. — Я вообще не мечтала их увидеть.
— По тебе не скажешь.
— А по вам, Нина Павловна, не скажешь, что вы сами нас сюда позвали.
Повисла тишина. Та самая, липкая, квартирная, когда даже холодильник начинает гудеть как-то осуждающе.
Нина Павловна выпрямилась.
— Я вас позвала пожить временно. Временно — это не означает, что вы мне будете устраивать в квартире коммуналку.
— Так мы и не устраиваем, — Дима попытался улыбнуться. — Ну правда. Мы же в одной комнате сидим, как студенты в общежитии. Нормально же.
— Тебе нормально. Ты с утра ушел на работу, вечером пришел, поел и лег. А я тут весь день. Я вижу, как ваша жизнь ползет по всей квартире. Ваши кроссовки у входа, ваши кружки на сушилке, ее баночки в ванной, твой рюкзак на стуле. Я у себя дома стала ходить боком.
— Ну, простите, что мы дышим, — сказала Алина.
— Не надо хамить.
— А не надо меня воровкой выставлять из-за пылесоса.
— Я сказала «неуважение». Это другое.
— Да? А по интонации — как будто я у вас сережки вынесла.
— Алина! — шикнул Дима.
— Что «Алина»? — она резко повернулась к нему. — Я третий месяц слушаю, как я не так закрываю холодильник, не той стороной ставлю тапки, слишком громко смеюсь по телефону, слишком долго моюсь, слишком быстро сушу белье, слишком сильно шуршу пакетами и, внимание, «неправильно режу огурцы». Огурцы, Дима! У нас семейная драма на почве геометрии салата.
— Потому что ты режешь их как на столовку, — не удержалась Нина Павловна. — Толстыми шайбами. Это же не еда, а насмешка.
— Вот! — Алина вскинула руку. — Вот об этом я и говорю. У вас претензии даже к форме огурца.
Дима потер лоб.
— Так. Стоп. Давайте без крика. Мам, мы благодарны, что ты пустила. Правда. Алине тяжело после той съемной коробки, где у окна дуло, а сосед сверху ночью двигал мебель как одержимый. Нам сейчас надо чуть-чуть встать на ноги. Все.
— Я не против помочь, — отрезала Нина Павловна. — Но помощь — это не подарить вам половину квартиры.
— Да никто у вас половину не просит, — сказала Алина уже тише. — Я прошу только одно: перестаньте делать из этой комнаты мавзолей. Это обычная комната, с обычным шкафом, диваном, старыми журналами и пакетом пакетов.
— Что?
— Ничего.
— Повтори.
— Я сказала: там обычные вещи. Не музей Эрмитаж. Если туда случайно заедет робот, мир не рухнет.
— Мир не рухнет? — Нина Павловна усмехнулась так, что даже Дима понял: сейчас будет вторая серия. — Ну хорошо. Раз вы такие умные, давайте договоримся вслух, чтобы без ваших этих «мы не знали». В мою комнату не заходить. Ничего туда не ставить. Пыль там не вытирать. Шторы не трогать. Окно не открывать. Дверь без меня не открывать. Вообще не подходить. Ясно?
— А воздухом оттуда дышать можно? — спросила Алина.
— Очень смешно.
— Нет, я серьезно. А то вдруг он тоже ваш личный.
— Алина, хватит, — Дима уже говорил сквозь зубы.
— Нет, не хватит. Потому что это ненормально. Мы живем втроем в двушке, и одна комната официально объявлена священной территорией. Туда нельзя ни зайти, ни посмотреть, ни чихнуть в ее сторону. И виноватой в итоге окажусь я, потому что я здесь чужая.
— А вот это ты сама сказала, — холодно ответила Нина Павловна.
— Мам! — Дима повысил голос впервые за вечер. — Ну зачем так?
— А что «так»? Я что-то неправду сказала?
— Вы много чего говорите, — Алина поставила пакет на пол. — Только потом удивляетесь, почему я с вами сквозь зубы разговариваю.
— Ах, я удивляюсь? Да я давно уже ничему не удивляюсь. Меня только одно поражает: как быстро некоторые люди начинают считать чужое своим.
— Чужое? — Алина засмеялась коротко и зло. — Хорошо. Тогда давайте по-честному. Мы платим за коммуналку пополам. Продукты покупаем. Я вам интернет переоформила, потому что вы сами в приложении не разобрались. Ваши посылки забираю. Ваши таблетки из аптеки таскаю…
— Не начинай.
— Почему? Это же тоже правда. Только помощь в одну сторону вы называете заботой, а в другую — покушением на жилплощадь.
— Ты сейчас очень много на себя берешь.
— А вы очень много себе позволяете.
— Девочки, хватит! — рявкнул Дима. — Реально хватит! Вы что, не можете один день прожить без скандала?
— Можем, — одновременно ответили обе.
И от этого стало еще хуже.
Через десять минут Нина Павловна демонстративно закрылась в своей комнате. Дима уткнулся в сковородку, будто надеялся найти там ответы. Алина стояла у окна в их комнате и смотрела на двор: детская площадка, две лавки, серый мартовский снег по углам, мужик в спортивных штанах выгуливает шпица, какая-то девочка орет в телефон: «Мам, я не потеряла ключи, я их временно не вижу». Нормальная жизнь. У всех свои приколы.
— Ты зачем ее заводишь? — тихо спросил Дима, заходя к ней.
— Я ее завожу? — Алина даже не повернулась. — Интересная версия.
— Ну ты же знаешь, какая она.
— А ты знаешь, какая я, Дим? Или тебе удобнее делать вид, что я резкая, а мама просто «с характером»?
— Не начинай по новой.
— Я не начинаю. Я уже давно внутри это все варю. Знаешь, как я живу? Как квартирантка у строгой тети, которая считает ложки после ужина.
— Она не считает ложки.
— Не буквально. Хотя, думаю, до этого тоже недалеко.
— У нас нет сейчас денег на съем, Алин.
— Я знаю. Не надо мне это повторять, как мантру. Я и так это знаю лучше тебя. Я каждый день считаю, на что хватит твоей зарплаты, моей подработки, что нужно купить, от чего отказаться, где акция на порошок, а где в приложении кэшбек. Я все это знаю. Но жить в режиме «не дышите в сторону закрытой двери» — это тоже не жизнь.
Дима сел на край дивана.
— Потерпим еще пару месяцев.
— Ты это говорил месяц назад.
— Сейчас правда полегче станет. Мне обещали премию.
— Мне в школе тоже обещали, что взрослые люди умеют разговаривать ртом, а не устраивать спектакли из-за робота-пылесоса.
Дима хмыкнул, но тут же посерьезнел.
— Ну и что ты предлагаешь? Поссориться окончательно? Съехать в первую попавшуюся убитую однушку с тараканами? Или мне маме сказать: «Знаешь, мы пошли, потому что ты дверь охраняешь»?
— Я предлагаю хотя бы не делать вид, что проблема во мне. Проблема в том, что твоя мама нас позвала, а живет так, будто мы пришли без спроса и теперь подъедаем ее молодость.
— Она просто привыкла жить одна.
— Я тоже привыкла жить без комендантского часа на кухне.
Из-за стены раздался характерный звук — Нина Павловна включила телевизор погромче. Это означало: «Я обижена, но чтобы вы не забывали, что я есть».
— Слушай, — Дима посмотрел на жену, — я поговорю с ней. Спокойно. Без тебя.
— Конечно. А потом выйдешь и скажешь: «Ну ты же понимаешь, она просто переживает». Я уже наизусть знаю ваш семейный переводчик.
— Несправедливо.
— А жить так справедливо?
На следующий день с утра Алина решила, что будет молчать. Не из мудрости, а потому что силы закончились. Молчание иногда дешевле скандала. Она сварила кашу, вымыла кружки, разложила белье на сушилке и почти поверила, что день пройдет без фокусов.
Ровно до того момента, как Нина Павловна вышла из своей комнаты с лицом следователя.
— Где мой плед?
Алина обернулась.
— Какой?
— Серый, с кисточками. Он лежал у меня на кресле.
— Я не брала.
— А кто брал?
— Понятия не имею.
— Очень интересно. Просто удивительно. В квартире три человека, один ушел на работу, я свой плед не трогала. Остается?
— Остается, что вы снова намекаете на меня.
— Я не намекаю. Я задаю прямой вопрос.
— Тогда и я задам прямой: почему если пропадает вещь, то виновата автоматически я?
— Потому что ты вечно что-то перекладываешь.
— Я? Перекладываю? Да я уже боюсь соль переставить на два сантиметра, чтобы вы не сочли это рейдерским захватом кухни.
— Не надо ерничать.
— А вы не надо устраивать допрос.
Тут из ванной высунулся Дима с полотенцем на шее.
— Что случилось?
— Плед пропал, — сухо сказала мать.
— Какой?
— Господи, вы что, оба издеваетесь? Серый! С кисточками!
— Мам, может, ты его в стирку положила?
— Я не в маразме.
— Я этого не говорил.
— Но подумал.
— Мам.
Алина открыла шкаф в прихожей и через три секунды достала оттуда тот самый плед.
— Вот. Он лежал на верхней полке, где вы вчера искали зимние перчатки.
Нина Павловна побледнела от возмущения, но не в сторону своей забывчивости, а в сторону Алины.
— Ты лазила в шкаф?
— Я? Это вы вчера туда лазили. Я просто помню, потому что держала вам пакет.
— Зачем ты вообще полезла сейчас?
— Потому что, в отличие от некоторых, я сначала ищу, потом обвиняю.
Дима прикрыл глаза.
— Ну все. Нашли же. Отлично.
— Да, нашли, — сказала Алина. — Но извинений, как я понимаю, опять не предусмотрено.
— За что? — моментально вскинулась Нина Павловна. — За то, что я спросила про свою вещь у себя дома?
— Нет. За тон. За вечное «кто взял», «кто трогал», «кто заходил», будто я тут с отмычками хожу.
— Алина, ты сама накручиваешь.
— Я? Конечно. Это же я вешаю список запретов на дверь.
— И не помешало бы, — отрезала свекровь.
— Отличная идея. Давайте еще табличку: «Посторонним вход воспрещен. Особо посторонним — не смотреть».
— Да сколько можно? — Дима сорвался. — Вы обе как будто соревнуетесь, кто кого сильнее укусит!
— Потому что твоя жена не умеет держать дистанцию.
— О, началось, — Алина хлопнула ладонями. — Вот и любимая песня. Только это не дистанция, Нина Павловна. Это называется «я хочу, чтобы вы здесь были и не были одновременно». Чтобы коммуналку платили, сумки носили, лампочки меняли, но исчезали по щелчку.
— А что, не так?
— Да! Не так! Потому что мы не мебель. И я вам не девочка на побегушках.
— Никто тебя не просил.
— Серьезно? А кто в десять вечера звонил: «Алинушка, зайди в аптеку, а то мне неудобно»? Кто просил помочь с Госуслугами? Кто говорил: «Посмотри, у меня холодильник что-то течет»? Когда удобно — я почти дочь. Когда неудобно — я чужая.
Нина Павловна молча поджала губы. А это у нее было опаснее крика.
Вечером Дима приволок торт из супермаркета. Не праздник, а профилактика. Такой мужской наивный жест: вот сахар, вот крем, давайте все снова будем нормальными людьми.
— Давай чай попьем вместе, — сказал он. — Без войны.
— С кем вместе? — спросила Алина.
— Со всеми.
— Ты смелый.
— Я отчаянный.
На кухне сели втроем. Торт был приторный, как извинение без слов.
— Мам, — начал Дима осторожно, — давай как-то договоримся. Мы же не враги.
— Это ты мне говоришь? — Нина Павловна резала торт так, будто выясняла отношения с бисквитом. — Я вообще молчу.
— Вы? — Алина фыркнула. — Ну да, в основном артиллерия у вас бесшумная. Взглядом, паузой, дверью.
— Алина, я попросил без этого.
— Хорошо. Без этого так без этого. Тогда давайте предметно. Что конкретно вас не устраивает?
— То, что у меня нет ощущения дома.
— А у меня есть? — спросила Алина. — Я вещи храню в пакетах под диваном, потому что ваш сын считает, что комод покупать рано, а ваш шкаф трогать нельзя. Я готовлю с таймером в голове: когда вы придете и решите, что я слишком долго заняла кухню. Я каждый раз проверяю, не оставила ли где чашку, не так ли поставила обувь, не слишком ли громко разговаривала. И после этого вы мне рассказываете про отсутствие ощущения дома?
— Ты драматизируешь.
— Нет. Я просто вслух говорю то, что вы обеими руками запихиваете под коврик.
— Какая же ты шумная, — сказала Нина Павловна.
— А вы какая удобная для себя. Знаете, что самое смешное? Вы ведь не комнату свою бережете. Не вещи. Вы власть бережете. Чтобы в любой момент напомнить: квартира ваша, правила ваши, а мы тут на испытательном сроке.
Дима уставился на жену.
— Слушай, это уже…
— Нет, дай договорю, — она повернулась к нему. — Ты тоже послушай. Потому что ты делаешь вид, что все само рассосется. Не рассосется. У нас каждый день маленькая бытовая драка. Из-за двери. Из-за пледа. Из-за баночек. Из-за того, что твоя мама не хочет, чтобы что-то в ее жизни сдвинулось, но при этом хочет казаться хорошей и «помогающей». А ты между нами прыгаешь, как аниматор на детском празднике.
— Спасибо, — буркнул Дима. — Очень уважительное сравнение.
— Зато точное.
Нина Павловна отложила вилку.
— Хорошо. Раз уж пошла такая честность. Да, мне не нравится, что вы тут поселились надолго. Да, меня раздражает, что в квартире стало тесно. Да, я не хочу, чтобы моя комната превращалась в склад ваших вещей. Да, я хочу у себя дома иметь хоть одно место, которое остается моим. Это преступление?
— Нет, — неожиданно спокойно ответила Алина. — Преступление — это другое. Преступление — делать вид, что проблема только в вещах. Потому что вы злитесь не на комнату. Вы злитесь, что сын вырос, женился и теперь у него кто-то важнее ваших правил.
— Ничего себе.
— Вот именно. Ничего себе. Я тоже долго это проглатывала.
Дима выпрямился.
— Так, все. Стоп. Теперь я скажу. Мам, Алина права хотя бы в одном: так дальше нельзя. Мы не можем жить в постоянном режиме замечаний. Я прихожу домой и заранее думаю, что опять случилось. Кто не туда поставил тапки, кто закрыл дверь слишком громко, кто слишком долго сушил волосы. Это бред.
— А ты, значит, на ее стороне? — тихо спросила мать.
— Я не на стороне, я в семье. И хочу, чтобы дома было нормально.
— Нормально — это по-вашему как? Чтобы я молчала в своей квартире?
— Нормально — это без унижений, мам.
Она резко встала.
— Поняла. Значит, я уже унижаю. Прекрасно. Живите как хотите. Хоть на люстре белье сушите.
И ушла к себе, хлопнув дверью так, что ложки в ящике звякнули как нервная система Алины.
Ночью Дима долго ворочался.
— Не спишь? — спросила Алина в темноте.
— А как тут уснешь.
— Я, кажется, все испортила?
— Нет. Все и так было испорчено. Просто сегодня это вслух прозвучало.
— Тебе тяжело?
— Мне стыдно. Перед тобой. И перед ней. Перед тобой — что втянул в это. Перед ней — что не могу сделать так, чтобы все были довольны.
— Так не бывает.
— Я знаю.
Помолчали.
— Дим.
— М?
— А что в той комнате такого? Почему она за нее так держится? Не как за помещение, а как за… не знаю, как за трон.
Он тяжело выдохнул.
— Если честно, я и сам не до конца понимаю. Раньше это была моя комната. Потом, когда я съехал, она все там оставила почти как есть. Кресло, шкаф, старый стол. Только диван поменяла. Сказала: «Пусть будет запасная». Но никого туда никогда не пускала. Даже тетю Любу, когда та приезжала.
— И тебя?
— Меня тоже не особо.
— Очень бодрит.
Через два дня случилось то, от чего Алина сначала села, потом встала, потом снова села.
Она искала в ящике документы для доставки холодильника — старый их с Димой договор на съем и копию его паспорта. Ящик на кухне заедал, все было вперемешку: чеки, инструкции, квитанции, какие-то брошюрки, ручки без стержней. И вот между бумажками торчал уголок знакомого конверта. Белого. Банковского.
Алина вытащила. Открыла. Пробежала глазами. Потом еще раз.
— Дима! — крикнула она так, что он прибежал из комнаты в одном носке.
— Что?
Она молча протянула бумагу.
— Это что?
Дима прочитал. Сначала не понял. Потом понял. Потом сел.
— Это откуда?
— Из кухонного ящика. Из того самого, где твоя мама хранит все подряд.
— Не может быть.
— Ну конечно. Бумага сама туда приплыла.
Это было уведомление из агентства недвижимости. Квартира, которую они якобы собирались купить в ипотеку «как только накопят на первый взнос», уже была выставлена на продажу. Не мамина. Их нынешняя — та самая двушка. Причем в уведомлении черным по белому значилось: «Подготовить помещение к показам. Освободить одну комнату от лишних вещей. По возможности создать впечатление просторной квартиры без постоянного проживания третьих лиц».
— Я ничего не понимаю, — сказал Дима.
— Зато я начинаю понимать очень многое.
— Подожди, может, это старое…
— Дата вчерашняя.
Он вскочил.
— Нет. Нет, этого не может быть. Мама бы сказала.
— Правда? — Алина подняла брови. — Та самая мама, которая скрывает плед в шкафу и потом устраивает допрос? Эта бы сказала?
Дима побледнел.
— Я сейчас с ней поговорю.
— Нет, — Алина тоже встала. — Мы сейчас с ней поговорим.
Нина Павловна сидела в своей комнате и листала что-то в телефоне. Увидев их лица, она сразу все поняла. Это было видно по тому, как она положила телефон экраном вниз.
— Что случилось? — спросила она слишком ровным голосом.
Алина положила конверт на стол.
— Вот это.
Нина Павловна мельком посмотрела и отвела взгляд.
— И?
— И? — переспросила Алина. — Прекрасное начало. Очень содержательно. И?
Дима смотрел на мать так, как будто впервые видел.
— Мам, ты продаешь квартиру?
— Я рассматриваю варианты.
— Какие варианты? — у него дрогнул голос. — Какие, мам? Мы же… Мы же здесь живем.
— Временно.
— Нам ты сказала, что хочешь, чтобы мы пожили, пока накопим.
— А я передумала.
— Передумала?! — Алина шагнула вперед. — То есть вы нас позвали, три месяца выносили мозг за кружки, шторы и воздух, а теперь просто «передумала»?
— Не надо на меня орать у меня в комнате.
— Ой, простите, я забыла, это же священное место. Тут, видимо, и ложь звучит благороднее.
— Алина! — Дима дернул ее за локоть.
— Нет, не «Алина». Пусть ответит. Что значит — продаете?
Нина Павловна поправила волосы, будто готовилась к важному выступлению.
— Значит то, что я устала содержать большую квартиру. Мне одной она не нужна. Я хочу купить себе однокомнатную в новом доме, а на остаток денег жить спокойно. И не оправдываться.
— А нам когда вы собирались сказать? — спросил Дима совсем тихо.
— Когда все станет окончательно ясно.
— Когда? Когда нам бы уже агент позвонил и попросил «сегодня с шести до семи не отсвечивать на кухне»?
— Не драматизируй.
Алина аж засмеялась.
— Да что вы все время это слово вставляете, как пластырь на перелом? «Не драматизируй». Вы нас использовали. Вот и все.
— Не преувеличивай.
— Не преувеличиваю! Вы нас позвали не потому, что переживали. А потому, что вам нужно было, чтобы в квартире кто-то был под рукой, пока вы все оформляете. Чтобы сын носился по делам, чтобы я помогала с бытом, чтобы коммуналка делилась, пока вы тихо готовите продажу и думаете, как выставить нас за дверь поаккуратнее.
— Это неправда.
— Правда, — неожиданно сказал Дима. — Потому что иначе ты бы сказала.
Нина Павловна посмотрела на сына уже без привычной уверенности.
— Я хотела как лучше.
— Для кого? — спросил он.
— Для всех.
— Для всех? — Алина скрестила руки. — Прекрасно. А комната тогда зачем? Чтобы покупателям показывать: «Вот, видите, здесь никто не живет, только пыль стоит по стойке смирно»?
Нина Павловна молчала.
— Браво, — сказала Алина. — Вот теперь пазл сложился. Не «личное пространство», не «вещи», не «уважение». Просто нельзя было, чтобы комната стала жилой. Потому что квартира должна выглядеть как у аккуратной одинокой женщины, а не как у семьи, которая здесь реально живет.
Дима сел на диван и уставился в пол.
— Мам… Это правда?
— Частично.
— Частично? — он поднял голову. — Есть еще степень вранья, да?
— Не разговаривай так с матерью.
— А как с тобой разговаривать? Как с риелтором? «Подскажите, пожалуйста, в стоимость входит внезапное выселение родственников или это отдельная услуга?»
Алина не удержалась и фыркнула. Ситуация была мерзкая, но формулировка попала точно.
Нина Павловна вспыхнула.
— Да, я не сказала сразу. Потому что знала: начнется вот это. Обиды, претензии, театр. А я хотела спокойно все решить.
— Спокойно? — Алина покачала головой. — Вы не спокойно решали. Вы нас медленно выживали. Чтобы мы сами психанули и съехали, а вы потом могли сказать: «Я же ничего такого не делала».
— Какая ты умная.
— Потому что вы слишком предсказуемая.
— Алина, перестань, — устало сказал Дима, но без прежней уверенности.
— Нет, сейчас не перестану. Потому что меня три месяца делали дурой. Я думала, вы просто тяжелый человек. А вы, оказывается, очень даже расчетливый.
— Я мать твоего мужа.
— А я жена вашего сына, а не бесплатный персонал при подготовке квартиры к продаже.
— Не смей так говорить.
— А как сметь? Шепотом? С реверансом? Вы сами все выбрали.
Дима поднялся.
— Значит так. Мы съедем.
Нина Павловна вздрогнула.
— Я этого не говорила.
— А и не надо. После этого — съедем.
— Куда? — в ее голосе впервые прозвучала тревога. — На какие деньги?
— Разберемся.
— Вот именно, разберетесь. А потом опять придете.
— Нет, — сказал он. — Уже нет.
Она посмотрела сначала на сына, потом на Алину, потом снова на сына.
— Это она тебя накрутила.
— Нет, мам. Это ты.
Тишина в комнате стала тяжелой, как шкаф.
Нина Павловна вдруг заговорила быстрее, нервнее:
— Я просто хотела наконец пожить для себя. Без бесконечных расходов, без ощущения, что я всем должна. Ты женился — молодец. Но почему я должна теперь свою старость… свою жизнь под вас подстраивать? Я что, не имею права на комфорт? На тишину? На свою комнату, в конце концов?
— Имеете, — сказал Дима. — Но не ценой вранья.
— Я не врала! Я просто не говорила все сразу!
— Это и есть вранье, — тихо ответила Алина. — Только в вашей возрастной версии, где вместо прямой лжи — недоговоренность, намеки и спектакль с дверью.
Нина Павловна резко отвернулась к окну.
— Делайте что хотите.
— Спасибо за разрешение, — сказала Алина. — Очень щедро.
Собираться начали на следующий день. Не потому что было куда, а потому что оставаться после такого — это уже не жизнь, а сериал с плохим сценарием. Дима нашел через знакомого убитую, но чистую однушку на окраине. Без ремонта, с облезлой ванной, зато без священных комнат и допросов о пледах.
Пока они складывали вещи в коробки, Нина Павловна ходила по квартире с видом человека, который вроде бы и не виноват, но хотел бы, чтобы все вокруг как-нибудь сами это поняли.
— Эту чашку не забудьте, — сказала она на кухне. — Это ваша.
— Спасибо, — сухо ответила Алина.
— И контейнеры эти тоже ваши.
— Удивительно. Обычно у вас все общее только до первого конфликта.
— Ты опять начинаешь.
— Нет. Я заканчиваю.
Дима молча таскал коробки. Под глазами — тени, движения резкие. Вид у него был такой, будто он за сутки постарел на пару лет, зато поумнел лет на десять.
У двери Нина Павловна все-таки не выдержала:
— Дима, ну ты же не всерьез обижаешься? Ну что ты как ребенок?
Он медленно поставил коробку на пол.
— Я не обижаюсь, мам. Я выводы делаю.
— Из-за какой-то бумажки?
— Нет. Из-за того, что за этой бумажкой было. Все эти месяцы.
— Я вас пустила к себе.
— И каждый день напоминала, что это одолжение. Знаешь, что самое неприятное? Не продажа квартиры. А то, что ты из меня сделала дурака. Я тебя всем защищал. Алине говорил: «Ты не понимаешь, мама просто привыкла одна». А ты не привыкла одна. Ты просто привыкла, что все должно быть по-твоему, и чтобы никто не задавал неудобных вопросов.
— Как ты со мной разговариваешь…
— Нормально разговариваю. Поздно, но нормально.
Алина стояла рядом, держа сумку с проводами, и впервые за долгое время молчала не из бессилия, а потому что Дима наконец говорил сам.
Нина Павловна перевела взгляд на нее.
— Ты довольна?
Алина посмотрела прямо.
— Нет. Вот честно? Нет. Я бы с удовольствием прожила без всего этого. Без ваших спектаклей, без унижений, без ваших внезапных «правил». Но я рада, что правда вылезла. Потому что теперь хотя бы ясно, кто здесь кого считал временной мебелью.
— Какая же ты все-таки…
— Живая? Удобно не получилось, да?
Лифт ехал мучительно долго. Из соседней квартиры вышла баба Валя в халате и с мусорным пакетом.
— Ой, а вы что, съезжаете? — радостно спросила она. — А я еще думаю, чего у вас третий месяц шумит.
Алина хмыкнула.
— Семейное благоустройство закончилось.
— Понятно, — кивнула баба Валя так, будто было непонятно примерно ничего, но ей нравился сам факт. — Ну, молодые должны отдельно. Это правильно. А то в одной квартире три хозяйки — это уже кружок боевых искусств.
— Нас было две, — сказал Дима.
— Этого достаточно, — авторитетно ответила баба Валя и поехала вниз.
Когда двери лифта закрылись, Алина вдруг засмеялась. Нервно, резко, но по-настоящему.
— Что? — спросил Дима.
— «Кружок боевых искусств». Слушай, а ведь точно.
Он тоже усмехнулся — впервые за двое суток.
— Ты как?
— Злая. Уставшая. Но как будто с меня бетонную плиту сняли. А ты?
— Будто меня сначала переехали, потом заставили расписаться, что все нормально.
— Очень семейно.
— Очень.
На новой квартире пахло чужими обоями, старым шкафом и средством от известкового налета. В ванной кран свистел, на кухне окно закрывалось только если слегка пнуть подоконник коленом, а на балконе стоял одинокий табурет с таким выражением, будто он видел многое и никому не советует повторять.
Алина поставила пакет на подоконник и выдохнула.
— Ну что. Зато здесь нет запретной комнаты.
— Пока нет, — сказал Дима. — Но если ты начнешь резать огурцы шайбами, я подумаю.
Она повернулась к нему и впервые за долгое время улыбнулась легко.
— Только попробуй.
Он обнял ее сзади, уткнулся подбородком в плечо.
— Прости.
— За что?
— За то, что слишком долго был между.
— Главное, что ты наконец вышел оттуда.
Помолчали.
— Слушай, — сказал он, — а робот-пылесос мы все-таки зря у мамы оставили.
— Ничего. Пусть сам заезжает в ее комнату. Может, хоть с ним она поговорит честно.
И в этой обшарпанной однушке, где кран свистел, лифт застревал между этажами, а из окна было видно парковку, шиномонтаж и магазин с вывеской «Всё для дома и души», им вдруг стало легче дышать. Потому что теснота — это еще не беда. Беда — когда тебя все время пытаются поставить на место, которого для тебя и не собирались оставлять. А когда место маленькое, но настоящее, на нем хотя бы можно встать нормально. Без разрешения. Без оглядки. Без чужого ключа от твоего настроения.
Ничего страшного, если ваш сын будет на отдыхе нянчить младшего брата, — заявила мать