— Вы вообще в своём уме, Нина Павловна? Каких ещё арендаторов вы сюда ведёте?
Катя стояла в коридоре босиком, в старой футболке, с влажными после душа волосами, и смотрела на свекровь так, будто та только что объявила, что на кухне теперь будет автомойка. За дверью уже топтались двое: плотный мужчина в куртке с меховым воротником и девушка в бежевом пуховике, прижимавшая к себе клетчатую сумку.
— Не ори на лестничной клетке, — холодно сказала Нина Павловна, не снимая перчаток. — Люди приличные, работают, не маргиналы. Им нужна комната. Мне нужны деньги. Все довольны.
— Кто все? — Катя даже засмеялась от такого нахальства. — Я вот не довольна. И ваш сын, кстати, тоже.
— А где мой сын? — свекровь оглянулась по сторонам с той особенной интонацией, в которой всегда было сразу всё: упрёк, обида, спектакль и лёгкая издёвка. — Как только надо решать взрослые вопросы, его дома нет. Очень удобно.
— Он в магазине. За подгузниками и кошачьим кормом. Потому что у нас, внезапно, семья. И жизнь. И ребёнок спит за этой стеной.
— Тем более, — отрезала Нина Павловна. — Семья живёт не на воздухе. За квартиру кто платит? Я. Налог? Я. Капремонт? Я. А вы тут только тапками шуршите и чайник жжёте.
— Мы платим за коммуналку.
— Ой, не надо меня смешить. Коммуналку они платят. Героизм века. Медаль вам вынести?
Мужчина за дверью неловко кашлянул:
— Может, мы потом зайдём?
— Нет, заходите, — бодро сказала Нина Павловна. — Раз уже приехали. А то у нас тут семейный театр бесплатный, ещё и в хорошем качестве.
Катя шагнула в проход.
— Никуда они не зайдут.
— Катя, отойди.
— Нет.
— Я тебе не соседка по даче, чтобы со мной на «нет» разговаривать.
— А я вам не квартирантка в вашей голове, чтобы вы мной распоряжались.
Девушка в пуховике тихо сказала:
— Мы вообще-то не хотим никого стеснять…
— Уже стеснили, — огрызнулась Катя. — Поздравляю с новосельем.
И в этот момент на лестнице появился Лёша с пакетом из супермаркета и лицом человека, который за пять секунд понял, что домой он вернулся не вовремя, но назад уже поздно.
— Я не понял, это что?
— Это, сынок, помощь семье, — торжественно объявила Нина Павловна. — Раз вы сами не умеете считать деньги, я решила хотя бы часть квартиры пустить в дело.
— Какую часть? — медленно переспросил Лёша.
— Маленькую комнату у лоджии. Всё равно у вас там хлам.
— Там не хлам, — Катя резко повернулась к нему. — Там детская кроватка, комод, сушка, мой рабочий стол и твои инструменты. Но у твоей мамы, видимо, отдельная география квартиры.
— Мам, ты с нами это не обсуждала.
— А что тут обсуждать? Квартира на мне.
— Мы здесь живём.
— Пока живёте, — кивнула она. — И надо помнить об этом без лирики.
Лёша поставил пакет на тумбочку. Молча. Очень медленно. Это был плохой знак. Катя знала: если он сразу начинает орать — ещё ничего. Когда он так тихо дышит и смотрит в одну точку, значит, сейчас у кого-то будет неприятный вечер.
— Мам, — сказал он ровно, — ты сейчас разворачиваешься, говоришь людям «извините, вышла ошибка», и мы дальше разговариваем без публики.
— А ты мне не командуй. Я не девочка. Я уже привела людей. Они рассчитывали.
— А мы на что рассчитывали? — вспыхнула Катя. — Что нас хотя бы предупредят? Или это уже буржуазные капризы — знать, кто будет мыть зубы в твоей ванной?
Мужчина опять кашлянул.
— Слушайте, мы, наверное, и правда поищем другое…
— Нет, — жёстко сказала Нина Павловна. — Стойте. Я не собираюсь выглядеть идиоткой из-за их нервов.
— Поздно, — буркнул Лёша.
— Что?
— Ничего хорошего, вот что.
Нина Павловна побледнела.
— Значит так. Или вы ведёте себя по-человечески и принимаете разумное решение, или я поднимаю вопрос по-другому.
— Это как? — Катя скрестила руки. — Через участкового? Через домовой чат? Или вы в «Пусть говорят» нас запишете?
— Через то, что вы съезжаете, если вам так всё не нравится.
В коридоре повисла тишина. Даже мужчина перестал кашлять. Даже ребёнок за стеной перестал возиться. Было слышно, как у соседей сверху что-то упало и кто-то сказал: «Да ёлки».
Лёша первым нарушил паузу.
— Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно.
— С ребёнком?
— А что ребёнок? Ребёнок не даёт индульгенцию на вечное проживание.
— Мама, ты нормальная вообще? — он уже сорвался. — Мы три месяца просили время, чтобы собрать на первый взнос. Три. Месяца. Ты сама говорила: «Живите, пока не встанете на ноги». А теперь что? Ты решила на нас заработать?
— Я решила не тянуть на себе троих взрослых людей.
— Троих? — Катя аж подалась вперёд. — Это вы сейчас грудного ребёнка записали в должники?
— Не передёргивай.
— А вы не устраивайте коммуналку из двушки!
Девушка в пуховике тихо шепнула своему спутнику:
— Пойдём отсюда.
И они, наконец, юркнули обратно на лестницу. Мужчина напоследок пробормотал:
— Извините, мы не знали.
— Никто ничего не знал, — сухо ответила Катя.
Когда дверь захлопнулась, Нина Павловна сняла перчатки и положила их на тумбочку так аккуратно, будто сейчас собиралась обсуждать не вторжение в чужую жизнь, а меню на выходные.
— Прекрасно. Теперь из-за вашей истерики я потеряла людей.
— Потеряли? — Катя хмыкнула. — Как трогательно звучит. Будто вы не людей в квартиру хотели засунуть, а акции на бирже уронили.
— Не хамите.
— А вы не командуйте.
— Катя, хватит, — сказал Лёша, но без убеждения. Скорее по привычке.
— Нет, не хватит. Я, может, тоже хочу один раз сказать всё ртом, а не сидеть и улыбаться. Нина Павловна, вы когда ключи себе оставили после того, как «передали нам жильё на время», это уже было странно. Когда вы начали приходить без звонка и переставлять банки в холодильнике — это уже был цирк. Когда вы выкинули мой шампунь, потому что он «занимал место», я промолчала. Но привести чужих людей жить в квартиру, где я хожу в майке и трусах по утрам, а мой ребёнок спит через стенку, — это уже не про помощь семье. Это про то, что вы вообще никого, кроме себя, не видите.
— Ой, ну пошло-поехало. Жертва домашнего режима.
— Да какая жертва? Я просто не хочу жить как в общежитии.
— А хочешь как? — быстро подхватила Нина Павловна. — Чтобы квартира чужая, а порядки твои? Чтобы я платила, а вы обижались с комфортом?
— Я хочу, чтобы с нами разговаривали, а не ставили перед фактом.
— Разговаривать надо с теми, кто в состоянии не только рожать планы, но и зарабатывать.
Лёша резко поднял голову:
— Всё. Вот это было лишнее.
— Правда глаза колет?
— Нет, мам. Просто ты переходишь на такую мерзость, после которой уже не отмотаешь назад.
— Ах, мерзость! А то, что вы второй год всё «временно» живёте, это не мерзость? То у вас ремонт в съёмной, то работа не та, то цены выросли, то ребёнок маленький. Я не банкомат. И не санаторий.
— Ты могла сказать это нормально. Ртом. За столом. Без чужих ботинок в нашем коридоре.
— Вашем? — свекровь рассмеялась. — О, уже вашем.
Катя посмотрела на мужа:
— Слышишь? Вот оно. Не деньги. Не порядок. Не «я устала». Ей важно, чтобы мы каждый день помнили: это не наш дом. Мы тут на птичьих правах.
— Не начинай, — процедил Лёша, но уже не ей.
— Нет, пусть начинает, — усмехнулась Нина Павловна. — Я с удовольствием послушаю лекцию от девочки, которая в двадцать восемь лет всё ещё живёт у свекрови, но разговаривает так, будто купила полрайона.
— А я с удовольствием напомню, — Катя шагнула ближе, — что когда ваш сын сделал ремонт в этой квартире своими руками, он тоже не полрайона купил, но вкалывал здесь до ночи. И когда я сидела с вашей матерью после операции на глазах, вы не называли меня девочкой. И когда вам понадобилось срочно ехать в Тулу на две недели, а мы кормили вашего кота и поливали балконные джунгли, вы тоже почему-то не говорили: «Это не ваше». Очень удобно у вас память устроена. Работает по подписке.
Лёша тихо выдохнул.
— Катя…
— Что Катя? Я в кои-то веки всё по фактам.
Нина Павловна побарабанила пальцами по тумбочке.
— Хорошо. Раз вы такие самостоятельные, давайте по фактам. С завтрашнего дня оплачиваете мне не только коммуналку, а половину рыночной аренды за эту площадь. И живите, как хотите. Без арендаторов. Устроит?
— Сколько? — спросил Лёша.
— Тридцать пять.
Катя даже присвистнула:
— За двушку в пригороде, где лифт застревает чаще, чем работает? Вы там рынок на Луне мониторите?
— Не нравится — снимайте отдельно.
— Так вот к чему вы вели, — тихо сказала Катя. — Вы не деньги хотите. Вы нас выдавливаете.
— Сильное заявление. Жаль, мимо.
— Да неужели? — Катя уже завелась окончательно. — А кто мне месяц назад сказал на кухне: «Молодые сейчас любят садиться на шею и ножки свешивать»? Кто каждый раз уточняет, когда я заказ из доставки принимаю: «Сколько опять потратили?» Кто спрашивает у Лёши отдельно, почему он не советуется с матерью насчёт больших покупок? Вам не аренда нужна. Вам нужно, чтобы ваш сын ходил к вам за разрешением дышать.
— Не смей меня делать чудовищем.
— А вы не старайтесь так активно.
Лёша внезапно хлопнул ладонью по стене.
— Всё! Хватит обеим! Я сейчас сойду с ума.
Из комнаты донёсся плач ребёнка. Катя мгновенно развернулась и пошла туда. На ходу бросила:
— Разбудили. Браво всем участникам.
Через две минуты она вернулась с сыном на руках. Мальчик уткнулся ей в плечо и сонно всхлипывал.
— Вот. Это тоже, по-вашему, мелочь? — спросила она уже тише, но от этого злее. — Ему режим потом собирать по кускам. А у нас тут бизнес-план века.
Нина Павловна отвела глаза, но ненадолго.
— Я не обязана строить жизнь вокруг чужого режима.
— Чужого? — переспросил Лёша. — Ты сейчас моего сына назвала чужим?
— Не перевирай. Я сказала не это.
— Ты всё время говоришь не это, а слышится почему-то именно это.
Нина Павловна схватила сумку.
— Хорошо. Раз вы такие ранимые и талантливые, живите. Но через неделю жду от вас решение. Или деньги, или выезд. Без сцен.
— Сцену вы уже поставили, — сказала Катя. — И декорации прекрасные.
Свекровь подошла к двери, потом обернулась.
— И ещё. Ключи у меня останутся.
— Нет, — одновременно сказали Катя и Лёша.
— Что значит «нет»?
— Это значит, — Лёша подошёл ближе, — что ты отдашь запасные ключи сейчас.
— Я хозяйка квартиры.
— А мы здесь живём. И после сегодняшнего ты сюда без звонка не заходишь.
— Ты мне указываешь?
— Да. Представь себе. Один раз в жизни.
Нина Павловна посмотрела на него так, будто он внезапно сообщил, что переезжает в цирк и будет работать метателем ножей.
— Вот она тебя накрутила.
— Нет, мам. Ты сама справилась.
Она молча полезла в сумку, бросила связку на тумбочку и вышла так, что дверь дрогнула.
Минуту в квартире стояла та особая тишина, которая бывает только после скандала: когда ещё звенит в ушах, но уже надо что-то делать — хотя бы убрать пакет с молоком с пола, который всё это время лежал у входа.
Катя прошла на кухню, посадила сына в стульчик, сунула ему печенье и открыла холодильник.
— Молоко тёплое. Замечательно. Просто вечер победителей.
Лёша зашёл следом.
— Не начинай.
— Я? — она обернулась. — Это я привела в дом посторонних людей, пока все дома? Или я два года делала вид, что мамины закидоны — это такой милый характер?
— У неё не закидоны. У неё… сложный период.
— У неё хроническая привычка лезть туда, где можно командовать.
— Кать.
— Что «Кать»? Ты опять сейчас будешь её оправдывать?
— Я не оправдываю. Я просто…
— Просто ты всю жизнь между мной и мамой стоишь как диспетчер на сломанной станции. Всем всё обещаешь, никого не обижаешь, а в итоге поезд всё равно летит под откос.
Лёша сел за стол и закрыл лицо руками.
— Я устал.
— Я тоже. Но я хотя бы это признаю.
— Думаешь, мне нравится? Думаешь, я кайфую от того, что моя мать ведёт себя как комендант общежития?
— Нет. Ты не кайфуешь. Ты уклоняешься. Это разное.
Он поднял голову:
— И что ты предлагаешь?
— Съезжать.
— На что?
— На съём.
— У нас нет денег на нормальный съём.
— А на тридцать пять ей есть?
— Кать, ну не передёргивай.
— Да я вообще сегодня чемпион по передёргиванию, судя по вашей семейной оценке.
Она достала кастрюлю, стукнула ею о плиту чуть громче, чем надо.
— Мы найдём маленькую. В соседнем районе. На первом этапе — хоть однушку.
— С ребёнком в однушку?
— А с чужими людьми через стену — лучше?
— Нет.
— Тогда что? Дальше жить в ожидании, когда она придумает ещё какую-нибудь бодрую инициативу? Может, завтра она скажет, что ванная по записи? Или что холодильник делим по полкам, а кота выселяем за антисанитарию?
Лёша невольно хмыкнул.
— Кота она бы не выселила. Кот у неё в иерархии выше нас.
— Ну вот. Уже есть стабильность.
Он усмехнулся, но быстро посерьёзнел.
— Я правда не знаю, как сейчас потянуть переезд.
— А я правда не знаю, как здесь остаться после этого. Мне уже некомфортно просто чай наливать. Я всё время чувствую, что она сейчас откроет дверь своим ключом и начнёт проверку века: «А почему у вас крошки? А кто это поставил кастрюлю не туда? А зачем вы купили новый коврик, когда старый ещё не стёрся до дыр?»
— Коврик, кстати, и правда был нормальный.
Катя посмотрела на него тяжёлым взглядом.
— Ты сейчас серьёзно?
— Всё, молчу.
На следующее утро Нина Павловна прислала сообщение в семейный чат: «Прошу до воскресенья определиться с условиями проживания. Эмоции оставьте при себе. Я — за порядок».
Катя прочитала, фыркнула и показала телефон мужу.
— Видал? «Я — за порядок». Ещё бы герб себе завела.
Лёша ничего не ответил. Только натянул куртку и ушёл на работу раньше обычного.
Днём Катя поехала с коляской в супермаркет. На кассе встретила соседку с пятого, Аллу Сергеевну, ту самую, у которой новости в подъезде появлялись раньше, чем происходили.
— Катюш, а что это вчера было? — сладко спросила она, перекладывая в пакет мандарины. — Я просто мусор выносила и случайно услышала, как Нина Павловна кому-то квартиру сдаёт.
— Не случайно, — сухо сказала Катя. — Но да, слышали вы отлично.
— Да я не из любопытства. Я из сочувствия. Нина у нас женщина… энергичная.
— Это очень деликатное слово.
— Я бы сказала иначе, но у меня воспитание.
Катя не удержалась и хмыкнула.
— Ну да. Энергичная.
Алла Сергеевна понизила голос:
— Ты только не обижайся, но она уже месяц всем рассказывает, что вы её «подвесили по деньгам». Мол, сидите у неё на шее, а сами на маркетплейсах пакеты таскаете.
Катя медленно поставила йогурт на ленту.
— Простите, что?
— Ну… Я думала, ты в курсе.
— Нет. Я, оказывается, много чего не в курсе.
— Она ещё говорила, что ты «характерная» и сына против неё настраиваешь.
Катя усмехнулась так, что кассирша подняла глаза.
— Вот даже интересно. Если я однажды молча подожгу её фикус, это тоже будет «характерность»?
— Не надо фикус, он хороший, — серьёзно сказала Алла Сергеевна. — А вот разговаривать надо.
— Уже наговорились.
Вечером она выложила всё Лёше.
— Твоя мама уже месяц по подъезду носит легенду, что мы на ней паразитируем. Красиво, да? Я-то думала, у нас просто внутренний дурдом. А у нас, оказывается, ещё и гастроли.
— Алла сказала?
— Да.
— Алла всё раздувает.
— Конечно. Удобно. Всегда есть Алла, на которую можно списать радиоактивный фон.
— Кать, я поговорю с мамой.
— Нет. Уже не «поговорю». Уже «либо мы ищем жильё, либо я тут долго не вывезу». Потому что мне неинтересно жить там, где меня за моей спиной делают приживалкой.
Лёша сел напротив.
— Слушай. Я сегодня узнавал. У коллеги освобождается однушка в Новом Бутово. Не дворец, но чистая. Двадцать восемь плюс счётчики.
Катя замолчала.
— Серьёзно?
— Серьёзно.
— И?
— И залог половина. Можно в два платежа.
— Лёш…
— Я не обещаю чудо. Будет тесно. Далеко. Возможно, кухня размером с открытку. Но это будет наше. Ну, хотя бы на время.
Катя села напротив и потерла лоб.
— Я, наверное, сейчас впервые за сутки хочу не орать, а плакать.
— Только давай без этого, а то я тоже начну, а я в этом жанре выгляжу нелепо.
— Ты и так сегодня выглядишь, как человек, который понял жизнь через коммунальные квитанции.
Он улыбнулся.
— Примерно так и есть.
В субботу они поехали смотреть квартиру. Однушка действительно была маленькая: коридор такой, что двум людям надо было договариваться, кто первым моргнёт и пройдёт; кухня — три шага вдоль и два поперёк; балкон — символический, для одной табуретки и философских ошибок. Но хозяйка оказалась вменяемой, дом — чистым, двор — тихим.
— Берём, — сказала Катя сразу, как только они вышли.
— Подумай.
— Я уже подумала. Там хотя бы никто не войдёт без звонка и не скажет, что чайник шумит слишком лично.
Лёша позвонил матери в тот же вечер.
Разговор проходил на кухне, и Катя слышала почти всё.
— Мам, мы нашли съём. Через неделю переезжаем.
— Браво. И чего ты ждёшь? Аплодисментов?
— Ничего не жду. Просто сообщаю.
— Конечно. Жена сказала — сын исполнил.
— Мама, не начинай.
— А что не начинать? Ты ради неё готов из родного дома уйти.
— Это не родной дом, если в нём меня можно выставить в любой момент.
— Никто тебя не выставлял.
— Да? А арендаторы у двери мне приснились?
— Я хотела вас подтолкнуть.
— Ты нас унизила.
— Ой, господи, какие слова.
— Нормальные слова. Взрослые. Попробуй к ним привыкнуть.
Катя не выдержала и вошла на кухню.
— Дайте сюда.
— Не надо, — шикнул Лёша.
— Надо.
Она взяла телефон.
— Нина Павловна, раз уж у нас вечер откровений, давайте без игры в жертву обстоятельств. Вы не «подтолкнули». Вы хотели показать, кто тут хозяин. Показали. Спасибо. Очень доходчиво. Мы поняли. Теперь живите спокойно, в полном ощущении своей правоты и территории.
— Какая же ты всё-таки неблагодарная.
— Неправда. Я очень благодарная. Благодаря вам я наконец перестала надеяться, что это просто недоразумения.
— Ты разрушила отношения сына с матерью.
— Нет. Ваши отношения вы разрушили сами. Я только перестала подметать осколки под ковёр.
— Слушай меня внимательно…
— Нет, это вы слушайте. Я два года старалась быть удобной. Глотала ваши шпильки, ваши внезапные визиты, ваши советы про ребёнка, суп, полы, порошок, носки и вообще весь мир. Я уже почти привыкла, что вы разговариваете с людьми так, будто выдаёте им пропуск на существование. Но вы перешли черту. Ой, нет, слово плохое. Вы зашли слишком далеко. И теперь будет так, как удобно нам.
На том конце повисло дыхание.
— Ты ещё пожалеешь.
Катя усмехнулась.
— Это ваш любимый жанр. Но нет. Я пожалею только, что раньше не съехала.
Она сбросила звонок и положила телефон на стол.
Лёша смотрел на неё круглыми глазами.
— Ну ты дала.
— А что? Я была вежлива. Почти с салфеткой.
Переезд получился классический: коробки из супермаркета, невыносимое количество пакетов «это нужное», внезапно тяжёлый комод, который раньше казался просто комодом, а оказался памятником архитектуры, и родственники, которые в критический момент резко становятся занятыми.
Нина Павловна в день переезда не приехала. Прислала одно сообщение: «Ключи оставьте на столе. Проверьте, чтобы не было ущерба».
— Ущерб, — прочитала Катя. — Очень точно. Только не квартире.
К вечеру они сидели в новой кухне на табуретках, ели лапшу из контейнеров и смотрели на коробки.
— Слушай, — сказал Лёша, — а тут даже хорошо.
— Конечно. Здесь никто не орёт, что сахар лежит не под тем углом.
— Ещё не вечер.
— Не порть мне медовый месяц со съёмной квартирой.
Он засмеялся.
— Денег теперь будет впритык.
— Зато нервы не в ипотеке у твоей мамы.
— Думаешь, она успокоится?
— Нет. Но теперь ей хотя бы придётся звонить.
На третий день Нина Павловна позвонила сама.
— Лёша, я заехала в квартиру. Полка в шкафу шатается.
— Она и раньше шаталась.
— Не надо мне рассказывать про мою квартиру.
— Уже не нашу проблему, мам.
— Вот как заговорил.
— Вот так.
— Я, между прочим, обиделась.
— Неожиданно.
— Ты хамишь матери из-за женщины, которая тебя настроила.
— Мама, если ты ещё раз скажешь, что Катя меня настроила, я положу трубку. Я не табуретка, чтобы меня кто-то переставлял.
— Ну конечно. Это всё твои решения. Сам ушёл, сам снял, сам ребёнка таскаешь, сам жену защищаешь. Прямо новый человек родился.
— Представь себе.
— Я тебе одно скажу. Очень скоро вы поймёте, каково это — жить без помощи.
— Уже живём.
— Ещё прибежите.
— Нет.
— Посмотрим.
Он и правда положил трубку.
Катя в этот момент складывала детские вещи.
— Ну?
— У нас шатается полка и моральный облик.
— Прекрасно. Главное, чтоб полка не донесла куда надо.
Прошла неделя. Потом ещё одна. Жизнь потихоньку улеглась в новый ритм: Лёша ездил на работу дольше, Катя экономила на всём, кроме подгузников и кофе, ребёнок освоил новый режим, кот обиделся на переезд, но потом решил, что подоконник и здесь приличный. Всё было тесно, местами нервно, местами смешно. Но спокойно. Почти.
А потом вечером позвонила Алла Сергеевна.
— Катюш, ты сидишь?
— Уже боюсь. Что ещё?
— Нина Павловна сдала комнату.
— И?
— И теперь бегает по подъезду и жалуется, что квартирантка «нечистоплотная, шумная и варит что-то пахучее круглосуточно». А её муж ходит курить на лестницу и ругается с соседом. Короче, получила то, что заказывала, только без бантика.
Катя медленно улыбнулась.
— Это ужасно.
— Ужасно прекрасно, я бы сказала.
— И что, она не может их выгнать?
— Договор подписала на полгода. Деньги взяла вперёд. А теперь воет.
Лёша, услышав это, сел на диван и молча уставился в стену. Потом начал смеяться. Сначала тихо, потом уже в голос.
— Ты чего? — спросила Катя.
— Да я просто представил. Мама, которая сама себе устроила коммунальный ад, потому что хотела нас проучить. Это… это даже сценарист бы постеснялся.
— Не смейся. Она же мать.
— Я смеюсь не как сын. Я смеюсь как человек, которого чуть не подселили к неизвестному мужику с клетчатой сумкой.
Через день Нина Павловна пришла к ним. Позвонила. Первый раз за много лет — позвонила. Уже одно это было событием почти историческим.
Катя открыла дверь и увидела свекровь с таким лицом, будто она не пришла просить, а делает миру одолжение своим присутствием.
— Можно войти?
Катя подняла бровь.
— Надо же. Как цивилизованно.
— Не начинай.
— Да нет, проходите. У нас тут, знаете ли, принято сначала звонить.
Нина Павловна вошла, оглядела тесную прихожую, кухню, коробки, сушилку с бельём.
— И ради этого стоило устраивать спектакль?
— Да, — спокойно сказала Катя. — Потому что спектакль закончился, а жизнь началась.
Лёша вышел из комнаты.
— Мам?
— Я ненадолго.
Они сели на кухне. Нина Павловна сложила руки на столе.
— У меня проблема.
— Неужели, — сказала Катя.
— Катя, можно без твоих комментариев хотя бы пять минут?
— Зависит от материала.
Лёша бросил жене предупреждающий взгляд.
— Мам, что случилось?
— Эти квартиранты… оказались тяжёлыми людьми.
— Как неожиданно, — не выдержала Катя.
— Я просила!
— А я просила не вести в мой дом посторонних. У всех бывают невыполненные желания.
Лёша вздохнул.
— Дальше.
— Девушка постоянно готовит ночью. Молодой человек курит. Постоянно кто-то приходит. Не криминал, но неприятно. И они спорят по каждому поводу: свет, вода, уборка, ванная.
— Невероятно, — Катя развела руками. — Люди, живущие рядом, начали спорить о личном пространстве, деньгах и быте? Кто мог такое предсказать.
Нина Павловна сжала губы.
— Я поняла ошибку.
— Серьёзно? А вслух можно?
— Я… поторопилась.
— Нет, — тихо сказала Катя. — Это не то слово.
Свекровь посмотрела на неё, потом на сына.
— Хорошо. Я повела себя неправильно.
— Уже теплее, — кивнула Катя.
— И теперь мне нужен совет.
— С ума сойти, — шепнула Катя. — Меня сейчас официально зовут в совет директоров.
— Катя!
— Ладно, молчу. Пока.
Нина Павловна выдохнула.
— Я хочу расторгнуть договор, но без скандала. И… возможно… мне стоило иначе разговаривать с вами.
Лёша долго молчал.
— Мам, ты не с квартирой ошиблась. Ты с нами ошиблась. Ты всё время думала, что мы никуда не денемся. Что можно давить, стыдить, командовать, а потом все всё сглотнут, потому что «семья». А семья так не работает.
— Я хотела как лучше.
— Нет, — сказала Катя. — Вы хотели как удобнее для себя. Это другое.
— Может быть, — тихо ответила Нина Павловна.
Это «может быть» прозвучало так странно, что Катя даже не нашлась сразу, чем уколоть. Видимо, редкое явление — когда человек всю жизнь держит лицо, а потом внезапно у него сходит лак.
Лёша подался вперёд.
— Ты извиниться можешь?
Нина Павловна замерла.
— За что именно?
— За всё это. За арендаторов. За разговоры по подъезду. За то, что называла нас обузой. За то, что унижала Катю. Не общими фразами. А нормально.
Свекровь усмехнулась с горечью:
— Акт покаяния нужен?
— Нет, мама. Просто честность. Первый раз.
Она долго молчала. Потом сказала, глядя в стол:
— Катя, я была несправедлива к тебе. И груба. Я… злилась. На всё. На цены, на себя, на возраст, на то, что мне страшно за деньги, на то, что сын вырос и живёт своей жизнью. А вы были рядом, и на вас было удобно срываться. Это не оправдание. Это как есть.
Катя смотрела на неё внимательно. Очень хотелось съязвить. Очень. Но в этой кухне, где едва помещались трое взрослых и сушилка, вдруг не осталось места для театра.
— Ладно, — сказала она. — Хоть без цирка.
— И прости меня за тот день.
— За тот день — да. За остальное посмотрим по поведению.
Нина Павловна кивнула неожиданно смирно.
— Справедливо.
Лёша потер затылок.
— По договору я помогу. Посмотрю, как выйти без суда и без балагана.
— Спасибо.
— Но возвращаться мы не будем.
— Я поняла.
— Точно?
— Лёша, не добивай. У меня и так чувство, будто меня собственная квартира укусила.
Катя всё-таки фыркнула.
— Вот это уже почти человеческая речь.
Свекровь посмотрела на неё и вдруг тоже усмехнулась.
— Не обольщайся.
— Да я давно уже не обольщаюсь. Возраст не тот.
Когда Нина Павловна ушла, Лёша закрыл дверь и прислонился к ней спиной.
— Это что сейчас было?
— Редкое природное явление, — сказала Катя. — Частичное признание вины в городской среде.
— Думаешь, надолго?
— Не знаю. Но хоть что-то. И знаешь что?
— Что?
— Я впервые не чувствую, что мы от кого-то зависим. Даже если денег мало, даже если кухня у нас размером с хороший чемодан. Это всё равно лучше.
Лёша подошёл, обнял её за плечи.
— Лучше.
Из комнаты донёсся голос ребёнка, потом грохот: он опять пытался залезть в ящик с игрушками сверху, как альпинист без страховки.
— Ну всё, — сказала Катя. — Пошёл главный арендатор.
— И, между прочим, самый шумный.
— Зато наш. Без договора и без предоплаты.
Она пошла в комнату, на ходу бросив через плечо:
— И да, Лёш.
— А?
— Если твоя мама ещё раз придумает «подтолкнуть» нас к чему-нибудь полезному, я её саму подтолкну. Словами. Но очень качественно.
Он засмеялся:
— Верю. Даже слишком.
За окном мигал фонарь, в кухне пахло чаем и свежевыстиранным бельём, на подоконнике кот изображал обиженного акционера, ребёнок требовал внимания с настойчивостью маленького начальника, а в тесной съёмной квартире почему-то впервые было спокойно. Не красиво, не богато, не идеально — спокойно. И после всей этой семейной ярмарки тщеславия именно это оказалось роскошью, которую нельзя подселить, отжать, обсудить в подъезде или выставить счётом.
Потому что одно дело — жить на чужих квадратных метрах. И совсем другое — наконец перестать жить по чужим правилам.
Жена оказалась лишней