— Вы совсем с ума сошли или только ремонт начали? — Лена швырнула на стол распечатку с ценами и так резко пододвинула табурет, что тот жалобно скрипнул. — Восемьдесят две тысячи за одну только плитку в ванную? Валентина Павловна, у нас ванная не в Эрмитаже, а в двушке в Люберцах.
— Не начинай орать, — сухо ответила свекровь, поправляя очки. — Я не для себя стараюсь. Я, между прочим, хочу, чтобы вы жили как люди, а не как студенты на съёме.
— Мы и так как люди живём, — Миша попытался улыбнуться, но улыбка у него вышла как у человека, который понял, что оставил телефон в такси, а таксист уже в Домодедово. — Просто сейчас не очень удачный момент для…
— А когда у вас будет удачный? — перебила Валентина Павловна. — Когда обои сами с неба упадут? Когда сантехник из жалости бесплатно приедет? Миша, ты мужчина или кто? Тебе нравится приводить жену в квартиру, где стены как после бомбёжки?
— Отлично, — Лена вскинула брови. — Теперь у нас уже и бомбёжка. Ещё пять минут — и выяснится, что я вообще испортила вашему сыну жизнь тем, что не дала положить золотой унитаз.
— Лена, ну не начинай, — сказал Миша тоном человека, который уже десятый раз за вечер говорит фразу, бесполезную как зонтик в ураган.
— Я не начинаю, Миш. Я открываю смету и вижу, что твоя мама заказала мраморный подоконник. Мраморный. Подоконник. Для кухни в девять метров. У нас там что будет, пресс-конференция?
— Это не мрамор, а кварцевый агломерат, — с достоинством заметила Валентина Павловна. — И вообще, нормальные люди делают один раз и надолго.
— Нормальные люди сначала считают деньги, — отрезала Лена. — А потом уже играют в “Квартирный вопрос без бюджета”.
Миша тяжело выдохнул и сел на край дивана, где лежали рулетки, образцы ламината и пакет с саморезами. Новая квартира пахла пылью, штукатуркой и чужими амбициями. Окна выходили во двор, где серый март уже пытался стать апрелем: у подъезда мокла песочница, возле мусорки ругались два мужика из-за парковки, а с детской площадки доносилось радостное “Мама, я в лужу!”. Россия, пригород, воскресенье. Всё честно.
— Давайте без театра, — сказал Миша. — Мы же собрались обсудить ремонт спокойно.
— Спокойно? — Лена усмехнулась. — У нас слово “спокойно” в этой семье вообще существует только на пачке чая.
— Вот именно из-за твоего тона с тобой невозможно ничего решать, — сказала свекровь. — Ты всё время как на баррикадах.
— А вы всё время как прораб с короной.
— Лена!
— Что “Лена”? Я уже месяц слушаю, что мне “не идёт” светлый ламинат, что кухня нужна “порядочная, с филёнками”, что дверь в ванную должна быть “солидная”, будто к нам министр будет в тапках заходить. Это наша квартира или ваш личный проект века?
Валентина Павловна медленно сняла очки, посмотрела на неё поверх них и произнесла тем голосом, которым, наверное, раньше усмиряла бухгалтерию:
— Если бы не мои деньги, вы бы сейчас выбирали не плитку, а на каком матрасе спать у друзей.
В комнате стало так тихо, что из коридора было слышно, как капает из плохо закрытого крана.
Лена повернулась к Мише:
— А вот с этого места, пожалуйста, подробнее. Какие ещё “её деньги”?
Миша на секунду замер. Эта секунда была длиннее, чем вся его предыдущая семейная дипломатия.
— Лена, ну… мама просто немного помогла.
— Немного — это сколько? Пять тысяч? Десять? Набор отвёрток? Или сразу половину квартиры?
— Не утрируй.
— Я не утрирую, я спрашиваю. Мне, видимо, забыли сообщить, что у нашей двушки есть третий официальный участник — Валентина Павловна и её кварцевый агломерат.
Свекровь поджала губы.
— Миша взял у меня на первый взнос.
— Сколько?
— Лена…
— Сколько, Миша?
— Миллион двести.
Лена молча посмотрела сначала на мужа, потом на свекровь. Потом села. Потом встала. Потом опять села.
— Миллион двести, — повторила она уже тихо. — И ты молчал?
— Я хотел сказать.
— Когда? На золотой свадьбе? Или когда у нас уже на кухне стоял бы этот ваш гарнитур с колоннами?
— Не передёргивай, — резко сказала Валентина Павловна. — Он не молчал, он выбирал подходящий момент.
— А, ну конечно. Подходящий момент. Когда жена в ипотеке, с кредиткой на бытовую технику и с таблицей расходов в телефоне, а муж “выбирает момент”. Красота. Просто семейная честность уровня “секреты Мадридского двора”, только у нас Балашиха и хрущёвый менталитет в новостройке.
— Не надо хамить, — процедила свекровь. — Я помогла своему сыну. Имею право участвовать в том, как будут потрачены мои деньги.
— Ваши деньги уже потрачены на взнос, — Лена подняла голову. — Ремонт мы делаем на свои. Ипотеку платим мы. Коммуналку будем платить мы. Значит, и жить тут будем так, как удобно нам.
— Удобно? — Валентина Павловна фыркнула. — Удобно — это когда холодильник у батареи, потому что “так встал”? Когда в прихожей дешёвая плитка, которая через год сотрётся? Когда кухня из плёнки отойдёт пузырями, а вы будете бегать и ныть, что вас обманули?
— Мама, — устало сказал Миша, — никто не ноет.
— Пока нет. Но я знаю, чем это кончается. Сначала “мы сами”, потом “мама, у нас мастер оказался криворукий”, “мама, посмотри, что с потолком”, “мама, займи до зарплаты”. Я это кино уже видела.
Лена смотрела на мужа так, будто решала, швырнуть в него смету или сохранить бумагу как вещественное доказательство.
— Слушай внимательно, Миш. Меня даже не сумма сейчас добила. Меня добило то, что ты мне врал. Каждый раз, когда я говорила: “Надо выбрать что-то попроще”, ты делал круглые глаза и говорил, что просто “хочешь качественно”. А это не “хочешь качественно”. Это называется: мама дала денег, мама теперь режиссёр, а я, видимо, массовка.
— Ты опять всё переворачиваешь.
— Да? Тогда объясни нормально. Без мычания, без “потом поговорим”, без этих твоих вечных финтов ушами. Прямо сейчас.
Миша встал, прошёлся по комнате и остановился у окна.
— Я не хотел, чтобы ты чувствовала себя обязанной.
— Великодушно.
— Да дай ты договорить! — впервые за вечер сорвался он. — Я знал, что если сразу скажу про деньги, начнётся вот это. Ты скажешь, что мама будет лезть. Я скажу, что не будет. Потом она всё равно начнёт давать советы, ты начнёшь беситься, и всё пойдёт по кругу. Я хотел сначала закрыть вопрос с квартирой, а потом уже… как-то постепенно.
— Постепенно врать? — Лена усмехнулась. — Очень мужская стратегия. Надёжная, как китайский клейкий крючок в ванной.
— Не драматизируй.
— Я? Да я ещё вообще держусь как святая.
Свекровь встала тоже.
— Достаточно. Устроили цирк из ничего. Деньги вам дали? Дали. Квартиру купили? Купили. Сейчас нужно привести её в порядок. Всё. Выдыхайте и думайте головой, а не характером.
— Вы так говорите, будто характер — это какая-то зараза, — ответила Лена. — А на деле это просто привычка не позволять садиться себе на шею.
— Лена! — Миша уже почти рычал. — Не разговаривай так с мамой.
— А ты не ври мне на старте семейной жизни, и не придётся слушать, как я разговариваю.
Он резко отвернулся, взял пачку сигарет, вспомнил, что Лена заставила бросить ещё зимой, смял пачку в кармане и только тогда понял, что выглядит смешно.
— Прекрасно, — сказала Лена. — Ещё и жесты трагического героя. Не хватает только выйти под дождь.
— Да пошло всё, — буркнул он и вышел на лестничную площадку.
Дверь хлопнула.
Валентина Павловна села обратно и смерила Лену долгим взглядом.
— Ты сейчас довольна собой?
— Нет. Но я хотя бы в курсе, в каком спектакле участвую.
— Ты слишком много воюешь.
— А вы слишком много командуете.
— Потому что кто-то должен. Иначе вы оба будете месяц выбирать розетки, а потом влезете в ещё один кредит.
— Не надо делать вид, будто вы тут одна взрослая. Я умею считать деньги.
— Да? Тогда почему вы хотели кухню на заказ у какого-то мальчика с “Авито”?
— Потому что этот “мальчик” делает в два раза дешевле, чем ваш салон с девочками в пиджаках и кофе в бумажном стакане.
— Вот именно. “В два раза дешевле” у вас всегда аргумент. А потом у таких “мальчиков” петли вылетают через полгода.
— Полгода — это уже хоть какой-то срок, — сказала Лена. — В отличие от некоторых обещаний.
Свекровь выдержала паузу.
— Скажу прямо. Ты думаешь, мне приятно участвовать в этом балагане? Нет. Я бы с удовольствием вообще сюда не лезла. Но я знаю своего сына. Он мягкий. Он с детства такой. Ему проще промолчать, отдать, уступить, чем один раз стукнуть кулаком по столу и решить. А ты этим пользуешься.
Лена даже рассмеялась:
— Я? Пользуюсь? Это прекрасно. То есть не он молчит про миллион двести, не вы скупаете образцы за нашей спиной, а пользуюсь — я?
— Ты давишь на него. Своими обидами, своей правильностью, своими “мы же договаривались”. Иногда мужику нужно не напоминать о договорённостях, а дать сделать по-своему.
— По-своему — это по-вашему?
— По-умному.
— Удивительный перевод.
Они замолчали. За стеной кто-то сверлил так методично, будто хотел просверлить не стену, а саму человеческую терпеливость.
Через пять минут вернулся Миша. Лицо у него было такое, будто он вышел “проветриться”, а попал на собеседование к собственной совести.
— Всё, — сказал он. — Хватит. Мы сейчас нормально садимся и решаем.
— О, наконец-то, — Лена откинулась на спинку стула. — Только давай без твоего любимого “давайте просто не будем ссориться”. Это не решение. Это подушка на кастрюлю.
— Хорошо. Первое: мама действительно дала деньги на взнос. Я виноват, что не сказал. Да, виноват. Второе: ремонт оплачиваем мы. Точка. Третье: советы можно слушать, но решения принимаем мы вдвоём.
— Уже лучше, — сказала Лена. — И четвёртое?
— Какое четвёртое?
— Четвёртое: ты перестаёшь делать из меня истеричку, когда я поднимаю неудобный вопрос.
Миша скривился:
— Ладно.
— Не “ладно”, а словами через рот.
— Я перестану.
— Отлично. Валентина Павловна?
Свекровь холодно посмотрела на неё.
— Я не собираюсь отчитываться.
— А никто и не просит. Я предлагаю простую схему: вы советуете, мы слушаем, благодарим, потом делаем так, как можем и хотим. Без тайных заказов, без звонков мастерам за нашей спиной, без “я уже всё договорилась”.
Миша вздрогнул.
Лена тут же повернулась к нему:
— Что ещё?
— Ничего.
— Миша.
— Да что ты сразу…
— Потому что я уже чувствую запах нового сюрприза. Говори.
Он потер переносицу.
— Мама… звонила плиточнику.
Лена медленно закрыла глаза.
— Просто звонила?
— Ну… не только.
— Не тяни.
— Я попросила его приехать завтра, — спокойно сказала Валентина Павловна. — Посмотреть объём работ.
— Кого? Того самого Аркадия, который “делает только по уровню и не работает с дешёвым материалом”?
— Да. И что?
— И то, что мы уже договорились с другим мастером на среду.
— С этим твоим Ромой? Который в переписке пишет “щас подьеду”? С таким уровнем грамотности он вам что выложит? Загадку?
Лена резко встала.
— Всё. Стоп. Нет. Завтра никакой Аркадий сюда не приходит.
— Это не тебе решать.
— Ещё как мне. Я здесь тоже живу, представляете? И не собираюсь встречать в своей квартире постороннего человека, которого без меня вызвали.
— Квартира не только твоя.
— А вот это уже интересно, — тихо сказала Лена. — Что именно вы сейчас имеете в виду?
Миша побледнел.
— Мама, не надо.
— Нет уж, давайте до конца, — Лена смотрела прямо на неё. — Раз пошёл вечер открытий.
Валентина Павловна на секунду замялась, но отступать она явно не любила.
— Когда Миша занимал у меня деньги, мы договорились, что пока долг не вернёт, все серьёзные решения по квартире он согласовывает со мной.
— “Мы договорились”? — Лена перевела взгляд на мужа. — Серьёзно? Ты это подписал? Кровью? На салфетке? Или просто кивнул, потому что так проще?
— Это не так звучало, — глухо сказал он.
— А как? “Мам, конечно, командуй нашей жизнью, только дай денег”? Так?
— Лена, хватит.
— Нет, не хватит. Ты не просто взял деньги и промолчал. Ты ещё и отдал право голоса. Моё, между прочим, тоже. Без меня. Красавец. Просто красавец.
Он вдруг тоже завёлся:
— А что мне надо было делать? Сказать: “Нет, мама, не надо, мы лучше ещё пять лет будем снимать однушку у МКАДа, слушать соседский перфоратор и копить по тысяче в месяц”? Ты у нас такая гордая, пока не касается реальности. А реальность — она дорогая, Лен. Очень. Особенно если ты хочешь не всю жизнь жить в арендованной коробке.
— Не надо рассказывать мне про реальность. Я её не в сторис видела. Я работаю, считаю, откладываю и не вешаю лапшу на уши тому, с кем живу.
— Всё, — Валентина Павловна взяла сумку. — Разговор бессмысленный. Когда вы успокоитесь, позвоните. И не забудьте отменить Рому, если всё-таки решите делать как люди.
— Не забудьте закрыть за собой дверь, если всё-таки решите не руководить чужой квартирой, — ответила Лена.
Свекровь смерила её взглядом, в котором было всё: неодобрение, усталость, презрение и лёгкое изумление, что кто-то вообще смеет ей перечить. Потом вышла.
Дверь закрылась.
Миша сел на диван и уставился в пол.
— Ты могла и помягче.
— А ты мог и почестнее.
— Я и так между двух огней.
— Нет, Миш. Ты не между двух огней. Ты сам разложил канистры и теперь стоишь с виноватым лицом.
Он усмехнулся невесело:
— Сильно.
— Зато точно.
Он долго молчал, потом тихо сказал:
— Я правда думал, что вытащу всё без этого кошмара.
— За счёт чего? За счёт чудес? Или за счёт того, что я, как удобная жена, узнаю всё последней и ещё скажу спасибо?
— Да не надо из меня делать чудовище.
— Тогда веди себя не как трус.
Он вскинулся, но промолчал. Видно было, что слово попало.
— Ладно, — наконец сказал Миша. — Что ты хочешь?
— Правду. Всю. Сейчас.
— Всё ты уже знаешь.
— Нет. Я знаю только верхушку. Давай дальше. Сколько мы должны твоей маме? Какие условия? Есть расписка? Есть ещё какие-то гениальные договорённости?
— Расписки нет.
— Уже праздник.
— Я каждый месяц перевожу ей по двадцать тысяч.
— С каких денег?
— Частично с подработок.
— Частично? А остальное?
Он отвёл глаза.
— Иногда с общей карты.
Лена даже засмеялась. Очень тихо. Очень нехорошо.
— То есть я ещё и погашаю этот долг, не зная о нём.
— Я возвращал! Это же на квартиру, не на гулянки.
— Какая разница, на что, если ты это скрывал?
— Я хотел быстрее закрыть.
— Ага. Тайком. Великолепный план.
Она подошла к окну, постояла, глядя на парковку, где водитель “Газели” уже минут десять пытался воткнуться между двумя машинами и орал на весь двор так, будто место ему обещали по Конституции.
— Слушай, — сказала Лена, не оборачиваясь. — Я сейчас очень злая. Прямо до звона в ушах. Но хуже злости — другое. Я вдруг поняла, что не понимаю, с кем живу. Ты вроде нормальный, добрый, не жадный. Но в важный момент ты не говоришь правду, а выкручиваешься. И пока все не прижмут, сидишь тихо. Это не про ремонт, Миш. Это про жизнь.
— Я знаю.
— Нет, не знаешь. Если бы знал, не делал бы так.
Он поднялся и подошёл ближе.
— Что теперь? Ты хочешь уйти?
Лена повернулась к нему:
— Вот у вас, мужчин, странная логика. Вы наворотите такого, что у женщины искры из глаз, а потом сразу: “Ты хочешь уйти?” Как будто между “терпеть молча” и “хлопнуть дверью” нет ничего. Есть. Называется “разгрести”.
— Ну так давай разгребать.
— Давай. Первое: общий доступ ко всем платежам. Ко всем. Второе: никакой тайной связи с мастерами, салонами и мамой по поводу ремонта. Третье: ты сам сегодня звонишь своей маме и говоришь, что решений за нас она больше не принимает. Не завтра, не “когда она успокоится”, а сегодня. При мне.
— Это обязательно?
— Нет, можно ещё фокус с исчезновением. Но он тебе не понравится.
Он криво улыбнулся.
— Ты сегодня прямо ласковая.
— Я могу ещё ласковее. Не доводи.
Миша достал телефон, покрутил его в руках, будто это была граната.
— Сейчас?
— Нет, через год. Конечно, сейчас.
Он набрал номер. Валентина Павловна ответила почти сразу, как будто сидела в машине у подъезда и ждала второй серии.
— Да, Миша.
— Мам, надо поговорить.
— Я уже поняла, что у вас там вечер откровений.
— Мам, слушай. Спасибо за деньги, правда. Но ремонт мы будем делать сами.
— Вы уже сами. Я оценила.
— Нет, я серьёзно. Без вызова мастеров, без заказов, без согласований за нас. Советы — да. Решения — наши.
На том конце повисла пауза.
— Это Лена рядом стоит?
— Да, — сказал он. — И это не она заставляет. Я сам говорю.
Лена посмотрела на него внимательно. Впервые за вечер без злого прищура.
— Очень хорошо, — ледяным голосом ответила Валентина Павловна. — Тогда и долг возвращай так же самостоятельно. Без “мам, подожди”. В срок. До копейки.
— Верну.
— И не звони мне потом, когда ваш Рома положит плитку волнами.
— Мам…
— Всё. Живите сами. Раз такие взрослые.
Она сбросила звонок.
Миша медленно опустил телефон.
— Ну вот. Счастлива?
— Пока нет. Но уже хотя бы не тошнит от ощущения, что меня держат за дурочку.
Он сел. Она тоже села напротив. Между ними валялись каталоги, скотч, чек из строительного и та самая проклятая смета, которая, казалось, успела испортить воздух в квартире.
— Знаешь, что самое мерзкое? — спросила Лена. — Я ведь твою маму даже понять могу. Она дала крупную сумму, она привыкла всё контролировать, у неё характер такой — танком через клумбу, лишь бы по её маршруту. Но ты… ты меня подставил.
— Знаю.
— И если ты сейчас снова скажешь “я хотел как лучше”, я тебя прибью рулеткой.
— Не скажу.
— Уже радует.
Он потер лицо ладонями.
— Мне с детства проще было согласиться, чем спорить с ней. Она всегда уверена, что знает лучше. Садик, школа, институт, первая работа — везде одно и то же. Я думал, женюсь, будет проще. А вышло, что я просто перенёс старую привычку в новую жизнь.
— Ну поздравляю. Очень семейная преемственность.
— Да уж.
— Но слушай сюда. Я не собираюсь жить в квартире, где каждое решение будет приниматься через твою маму. И я не собираюсь быть злой тёткой, которая вечно пилит мужа. Мне это вообще не нравится. Но ещё меньше мне нравится быть удобной идиоткой. Поэтому выбирай: или мы реально строим свою семью, или у нас тут филиал родительского комитета.
Он кивнул.
— Я понял.
— Ты много чего понял за этот вечер. Вопрос — что будет завтра.
— Завтра я переведу все таблицы в общий доступ. Позвоню Роме. И сам отменю Аркадия, если мама ему ещё раз напишет.
— Уже теплее.
— И ещё… — Он замялся. — Я продам мотоцикл.
Лена удивлённо подняла голову:
— Тот самый, который “для души” и “когда-нибудь летом поедем”?
— Ага.
— Ты два года с него пылинки сдуваешь.
— Ну вот, сдую в последний раз. Закроем часть долга, станет проще.
Лена помолчала.
— Ладно. Это поступок. Нормальный. Человеческий. Почти взрослый.
— Спасибо за высокую оценку, товарищ начальник.
— Не ерничай. Тебе не идёт. У тебя лицо слишком виноватое.
Он вдруг засмеялся — впервые искренне за весь вечер.
— У тебя, кстати, тоже.
— У меня лицо человека, которому обещали семейное гнёздышко, а выдали сериал про чужие амбиции.
— Ну… сериал пока не закрыт.
— Да уж. И рейтинг бешеный.
Они ещё долго сидели на полу среди коробок и считали. Не красиво, не романтично, без музыки и примирительных поцелуев под пледом. Просто открыли банковское приложение, заметки, калькулятор. Вычеркнули кварцевый подоконник. Вычеркнули дизайнерские светильники, похожие на инсталляцию из ресторана в “Москва-Сити”. Вычеркнули “премиальную” дверь в ванную, от которой у Лены с самого начала дёргался глаз.
— Кухню берём простую, — сказала она. — Белую. Без этих ваших дворцовых изгибов.
— Согласен.
— Плитку в прихожую обычную, прочную. Не за космос.
— Согласен.
— Ванную без выкрутасов. И зеркало нормальное, а не “в раме под старину”, как будто там сейчас барыня пудру достанет.
— Согласен.
— И диван не бежевый.
— Почему?
— Потому что бежевый — это цвет капитуляции. И потому что ты на него в первый же вечер уронишь соус.
— Клевета. Может, это будешь ты.
— Я аккуратная.
— Ты вчера чай на документы пролила.
— Это был творческий жест.
Они переглянулись — и впервые за весь день напряжение чуть-чуть отступило. Не ушло, нет. Просто дало вдохнуть.
Через неделю ремонт всё равно шёл с приключениями. Рома опоздал на три часа и прислал сообщение “извеняюсь попал в пробку жесткую”. Лена закатила глаза так, что могла бы увидеть собственный мозг. Потом приехал, посмотрел стены и неожиданно оказался вменяемым, аккуратным и даже с уровнем. Миша продал мотоцикл, ходил два дня с лицом вдовца по несостоявшемуся отпуску, но долг матери сократил заметно. Валентина Павловна молчала ровно четыре дня, на пятый прислала ссылку на смеситель “хотя бы это купите нормальное, не позорьтесь”. Лена показала сообщение Мише и сказала:
— Прогресс. Раньше она бы уже приехала с этим смесителем лично и с сантехником подмышкой.
— Не смешно.
— Очень смешно. Просто ты пока не отошёл.
Но по-настоящему рвануло через две недели, когда выяснилось, что Валентина Павловна отменила доставку их кухни.
Лена узнала об этом случайно: позвонила в салон уточнить дату, а менеджер нежным голосом сообщил:
— Ваш заказ был приостановлен по просьбе заказчика.
— Какого заказчика? — ледяным тоном спросила Лена.
— Валентины Павловны. Она сказала, что требуется пересогласование фасадов и столешницы.
Лена даже не сразу ответила. Просто стояла посреди будущей кухни, где на полу лежали пачки плитки, а в окне висело серое вечернее небо, и чувствовала, как у неё внутри включается сирена.
Миша приехал через сорок минут. Она встретила его у двери.
— Ты сейчас либо очень быстро звонишь маме, либо я сама еду к ней, а это будет уже не семейная драма, а уголовная хроника без жертв, но с громкими формулировками.
— Что случилось?
— Твоя мама отменила кухню.
— Не может быть.
— Прекрасный ответ. Следом можешь сказать “наверное, ошибка системы”.
Он позвонил сразу. На громкой связи.
— Мам, ты отменяла кухню?
— Я не отменяла, я приостановила. Там ужасные фасады. Как в дешёвом офисе.
— Мам, это не тебе решать.
— Ещё как мне, если потом ты будешь жить как попало.
Лена выхватила телефон.
— Валентина Павловна, слушайте сюда внимательно. Ещё один такой номер — и я лично приеду в салон, заберу все документы, сменю контактный номер, а вас внесу в список людей, которых туда пускать нельзя даже за посмотреть.
— Ты со мной так не разговаривай.
— А вы не лазьте в мой заказ.
— Это квартира моего сына!
— Отлично. Тогда пусть ваш сын живёт там сам с вашими фасадами и вашим характером.
— Лена, не перегибай, — вмешался Миша.
Она медленно повернулась к нему:
— Что?
— Я не в том смысле…
— Нет, вот сейчас очень интересно. Я тут две недели терплю, считаю, выбираю, подстраиваюсь, даю шанс, а ты мне говоришь “не перегибай”?
Он осёкся.
В телефоне торжествующе молчала Валентина Павловна.
— Всё, — сказала Лена. — Хватит. Или ты прямо сейчас ставишь точку, или дальше без меня. Не “посмотрим”, не “надо остыть”, не “она же мама”. Точку.
И вот тут Миша вдруг сделал то, чего от него уже перестали ждать все, включая, кажется, его самого.
— Мам, — сказал он очень ровно, — ты сейчас звонишь в салон и возвращаешь заказ. Сегодня. А потом месяц вообще не лезешь в ремонт. Ни сообщениями, ни звонками, ни советами. Хочешь обижайся. Хочешь не разговаривай. Но это моя семья, моя жена и моя квартира. Если я ещё раз узнаю, что ты вмешалась, ключей у тебя не будет. И в гости ты будешь приходить только по приглашению. Всё.
На том конце наступила такая тишина, будто даже связь растерялась.
— Ты мне угрожаешь? — наконец спросила она.
— Нет. Я впервые нормально разговариваю.
Лена смотрела на него и не верила собственным ушам.
— Хорошо, — сказала Валентина Павловна. — Очень хорошо. Посмотрим, надолго ли тебя хватит.
— На сколько надо, на столько и хватит.
Он сбросил вызов.
В комнате стояла тишина. Из соседней квартиры тянуло жареным луком, в коридоре гремел лифт, на подоконнике лежал забытый карандаш. Всё было до смешного обычным. И от этого момент казался ещё сильнее.
— Ничего себе, — только и сказала Лена. — Ты, оказывается, умеешь.
— Сам в шоке.
— Даже я.
— Она меня сожрёт.
— Не сожрёт. Максимум будет месяц смотреть так, будто ты украл у неё молодость.
Он хмыкнул.
— Это уже бывало.
Лена подошла ближе.
— Слушай. Я всё ещё зла. Всё ещё очень. Но вот это — правильно. Поздно, криво, после цирка с конями и кухней, но правильно.
— Приму как комплимент.
— И правильно сделаешь.
Она села на подоконник, посмотрела в окно и вдруг улыбнулась.
— Знаешь, что самое смешное?
— Что?
— Что через год, когда всё закончится, твоя мама будет сидеть у нас на кухне, трогать эту самую белую столешницу и говорить подругам: “Я сразу знала, что так будет лучше”.
— Сто процентов.
— И ты ей поддакнешь.
— Нет.
— Врёшь.
— Ладно, чуть-чуть поддакну. Ради мира.
— Ну вот. Хоть в чём-то ты стабилен.
Он подошёл, обнял её за плечи. Без пафоса, без красивых слов. Просто так, по-человечески.
— Прости меня, Лен.
Она не ответила сразу.
— Не за ремонт, — тихо добавил он. — За то, что сделал тебя лишней в том, что должно было быть нашим.
Вот после этого она наконец выдохнула.
— Ладно, — сказала Лена. — Прощение ты пока не заслужил полностью, не обольщайся. Но шанс я тебе оставлю. Один. Не коллекцию, не набор, а один нормальный человеческий шанс.
— Справедливо.
— Иди звони в салон. Проверяй кухню. А я пока напишу Роме, что завтра пусть приходит пораньше. И если он ещё раз напишет “щас”, я сама научу его русскому языку.
— Вот этого я боюсь даже больше, чем маму.
— Правильно боишься.
И они засмеялись. Не потому что стало легко. До легко было ещё далеко: впереди маячили платежи, пыль, сорванные сроки, дешёвый чай в пластиковых стаканчиках среди коробок, усталость после работы и вечные споры, куда ставить розетки. Но теперь хотя бы стало ясно главное: квартиру можно отремонтировать. Бюджет можно пересчитать. С кухней, плиткой и дверями тоже как-нибудь разберутся. А вот семью приходится собирать по-честному, без тайных условий, без родительского диктата, без удобного вранья “ради мира”. И это, как выяснилось, куда сложнее любой отделки. Но зато хоть не скучно.
Зарёкся помогать родственникам