Ключи у Тамары Михайловны были с того дня, как Кирилл получил квартиру — трёхлетней давности ключи, уже потемневшие, с брелоком в виде маленького футбольного мяча, который она сама и повесила, потому что сын с детства гонял мяч во дворе. Потому что помнила его коленки в вечных ссадинах, его промокшие кеды на батарее, его первый настоящий гол — в ворота из двух подушек — когда он кричал так, что соседи снизу стучали по трубе.
Она поднималась по лестнице — лифт не работал, четвёртый этаж, и с каждой ступенью сумки тянули вниз всё ощутимее. Борщ в банке, завёрнутой в полотенце. Пирожки с мясом — те самые, которые она лепила ему каждое воскресенье с тех пор, как он жил отдельно, двадцать восемь штук, ровно, потому что он говорил: «Мам, хватит, куда столько», — а съедал все до вечера.
Ещё чистые наволочки, потому что у него там наволочки серые были, она видела, когда приезжала в прошлый раз, и это её мучило несоразмерно — серые наволочки, несвежие, примятые, как будто она не справилась с чем-то важным.
Тамара Михайловна вошла и сразу почуяла чужое — не запах даже, а само присутствие, то особенное сгущение воздуха, которое бывает в квартире, когда там живёт кто-то не твой. Из кухни несло жареным луком и ещё чем-то сладковатым, незнакомым.
Женщина стояла в дверях кухни. Высокая, светловолосая, в рубашке Кирилла — тёмно-синей, той самой, — рубашка едва прикрывала бёдра. В руке — деревянная лопатка. Смотрела без испуга, без извинения. Так смотрят люди, которые про тебя уже всё знали заранее и успели решить, как держаться.
— Вы мама Кирилла, — сказала она — не спросила, констатировала. — Я вас по фотографиям узнала. Он скоро из магазина вернется. Меня зовут Нина. — И протянула руку — ту, без лопатки.
Тамара Михайловна на руку не посмотрела.
— Кирилл придёт, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты ушла.
Нина руку убрала — легко, без обиды, как убирают то, что и не очень нужно было.
— Так я котлеты делаю. Он с гречкой любит.
Тамара Михайловна прошла мимо неё в кухню. Осмотрелась — луковая шелуха на столе, открытые банки, два полотенца брошены как попало, на полу у плиты масляное пятно. Сняла пальто прямо здесь, повесила на спинку стула. Нашла на крючке свой фартук — она оставляла его здесь всегда, с тех пор как Кирилл въехал, — и завязала тесёмки.
— Я сама доделаю, — сказала она.
— Но мы с Кириллом вечером собирались…
— В другой раз. — Тамара Михайловна взяла лопатку из рук Нины — просто взяла, спокойно, как берут своё. — И оденься перед уходом. Эту рубашку ему на день рождения покупали.
Нина помолчала секунду. Потом пошла в комнату.
Тамара Михайловна стояла у плиты и слышала, как та там что-то перекладывает — негромко, аккуратно, без демонстраций. Это раздражало сильнее, чем если бы хлопала дверьми. Через несколько минут хлопнула входная дверь — один раз, коротко — и стало тихо.
Котлеты подгорали. Тамара Михайловна перевернула их и убавила огонь.
Про Нину Кирилл рассказал в тот же день, когда вернулся. Рассказывал долго, осторожно, как рассказывают то, что уже случилось и переделать нельзя, — и
Тамара Михайловна сидела напротив и слушала. И пирожки лежали между ними на тарелке нетронутые, и она потом думала, что это, наверное, был первый раз за три года, когда он не съел ни одного.
Нина работала менеджером каким-то. Нине было тридцать семь. Нина три года назад развелась, и у неё был сын Артём — шесть лет, рыжий, — который жил пока что у её матери, но Кирилл уже с ним познакомился и нашёл его «отличным парнем».
Тамара Михайловна слушала и думала о Верочке.
Верочка — Вера, дочь Тамариной подруги Гали — встречалась с Кириллом два года. Тихая девочка, с косой, с мягким голосом, умела слушать, умела молчать, приходила всегда с цветами или конфетами. Тамара Михайловна любила её неловко, осторожно, как любят то, что боятся спугнуть. Мечтала о внуках — именно таких, тихих, тихих и простых.
Верочка ушла первой. Просто перестала отвечать на звонки, и потом выяснилось — через Галю, через мучительные полунамёки — что у неё давно был кто-то другой, что всё то время, пока Кирилл ждал её с занятий, пока покупал ей серёжки на день рождения, она была уже не с ним, просто не умела сказать. Тамара Михайловна не сразу поверила. Потом поверила и долго сидела с этим, как сидят с чем-то, что нельзя ни выбросить, ни оставить.
— Ты её знаешь три недели, — сказала она сыну.
— Мам.
— Я не спорю. Я говорю факт.
— Факт, — согласился он. — И ещё один факт: я знаю, чего хочу.
Он смотрел на неё спокойно — с той взрослой спокойностью, которая появилась в нём лет в двадцать пять и которая каждый раз немного пугала её. Потому что за этим спокойствием она видела: он уже решил, и её слова ложатся поверх решения, не проникая.
Пирожки так и остались нетронутыми. Она забрала их домой.
Потом было много чего. Нина переехала к Кириллу — сначала как будто на время, потом окончательно. Привезла вещи в четырёх коробках и мальчика на выходные. Тамара Михайловна всё это знала в подробностях — Кирилл рассказывал, он всегда ей рассказывал, — и каждый раз, слушая, она отвечала ровно, без надрыва, и только потом, положив трубку, долго сидела у себя на кухне, глядя в стену.
Один раз приехала — Кирилл попросил, очень просил, — пообедали вчетвером: она, Кирилл, Нина и мальчик. Артём сидел тихо, ел аккуратно, на вопросы отвечал коротко. Рыжий, веснушчатый, с тёмными кругами под глазами — недетскими, не от недосыпа, а от чего-то другого, от того, что дети несут в себе молча, когда взрослые вокруг них долго и громко выясняют что-то своё. Тамара Михайловна смотрела на него и думала, что, наверное, ему было несладко, и это была единственная мысль об этом мальчике, не наполненная сопротивлением.
Нина готовила хорошо. Это было обидно.
Звонок был поздно вечером, в среду. Голос у Нины был ровный, почти без интонации — так говорят люди, которые уже израсходовали весь страх и теперь работают на какой-то другой энергии.
— Кирилл в реанимации. Авария. Я сейчас в больнице.
Тамара Михайловна приехала через сорок минут. Нина сидела в коридоре — в куртке поверх домашнего, в кроссовках с не завязанными шнурками, как выбежала. Лицо без цвета, руки сложены на коленях, пальцы переплетены и сжаты — побелевшие суставы, это Тамара Михайловна заметила сразу, — и смотрит в пол, не в стену, именно в пол, как смотрят, когда не надо видеть ничего вокруг.
Она подняла глаза, когда услышала шаги. Встала.
— Оперируют ещё, — сказала она. — Хирург выходил полчаса назад, сказал — всё под контролем. Но ещё не закончили.
— Сколько ты здесь?
— Четыре часа.
Тамара Михайловна посмотрела на неё — на эти сжатые руки, на кроссовки, на тёмные полукружья под глазами — и отвела взгляд. Они сели рядом. Не вплотную, через сиденье. В коридоре пахло хлоркой и казённым теплом, и где-то капала вода — монотонно, через равные промежутки.
Через час вышел хирург. Сказал: стабилизировали, жизнь вне опасности, сутки в реанимации, потом переведут. Ушёл обратно, не дожидаясь вопросов.
Нина медленно выдохнула. Плечи опустились — едва заметно, но Тамара Михайловна это увидела, потому что смотрела на неё всё это время искоса, не поворачивая головы.
Они сидели ещё какое-то время — уже без причины, просто не вставали. Уборщица прошла мимо со шваброй, покосилась на них. Далеко в коридоре кто-то смеялся — короткий, нервный смех, после которого сразу тишина.
— Артём у мамы? — спросила Тамара Михайловна.
— Да.
— Хорошо.
Больше они не говорили. Но и не расходились ещё с полчаса.
Свадьбу назначили на июнь. Небольшую — ресторанчик, человек двадцать пять, друзья Кирилла, Нинина родня. Артём — в костюмчике, который Нина купила заранее и несла домой в коробке, придерживая обеими руками, как будто там было что-то живое.
Кирилл позвонил в четверг.
— Мам. Ты придёшь?
Голос у него был обычный — ровный, не умоляющий, не враждебный. Просто спросил, как спрашивают что-то, на что уже почти знают ответ.
— Нет, — сказала Тамара Михайловна.
Он помолчал.
— Ладно, мам.
И всё.
Утром в день свадьбы она проснулась раньше обычного — в половине седьмого, когда за окном ещё не рассвело до конца, когда небо было такое, как бывает только в июне, серо-розовое, зыбкое, ещё не решившееся быть ни ночью, ни днём.
Она лежала и слушала, как просыпается двор: сначала голубь на карнизе, потом машина где-то внизу, потом чьи-то каблуки по асфальту — быстро, деловито, человеку было куда идти.
Встала. Поставила чайник. Пока грелась вода, стояла у окна в халате и смотрела на тополя — они уже отцвели, пух облетел, и листья стояли тёмно-зелёные, плотные, взрослые. Во дворе девочка лет семи гоняла на велосипеде — сосредоточенно, высунув язык, крутила педали и не смотрела по сторонам.
Тамара Михайловна выпила чай — без сахара, она давно уже пила без сахара — и пошла в спальню. В нижнем ящике комода, под стопкой старых журналов, лежала обувная коробка с фотографиями. Она не открывала её, наверное, года три. Развязала шнурок, открыла.
Фотографии были вперемешку, без порядка, и она перебирала их медленно — вот Кирилл на море, лет девять, стоит по колено в воде и щурится от солнца; вот они втроём, ещё с отцом, перед этим всё и сломалось; вот Кирилл первоклассник, белая рубашка, букет гладиолусов, серьёзное лицо.
Вот — нашла.
Ему здесь лет пять. Сидит на кухне, на том самом стуле с железными ножками, который она потом выбросила, и ест кашу. Смотрит в камеру недовольно — он всегда не любил, когда его фотографировали за едой. Ложка в кулаке. Щека перепачкана.
Тамара Михайловна сидела с этой фотографией долго. За окном двор наполнялся звуками — голоса, мяч, чья-то музыка из открытого окна.
Сейчас, наверное, они уже едут туда, в этот ресторанчик. Нина в платье, которое она, конечно, купила в хорошем салоне и мерила вечерами перед зеркалом. Артём в своём костюмчике, застёгнутый на все пуговицы. И Кирилл — в том сером костюме, который сам выбрал два года назад и который ей никогда не нравился, потому что он делал его старше, а она не хотела, чтобы он был старше.
Правота была при ней — вся, нетронутая, ни одного аргумента не потеряно. Она была права в том, что слишком быстро. Права в том, что ребёнок — чужой. Права в том, что Нина — не та, не такая, как должно быть.
Только Кирилл сегодня женился без неё.
Она положила фотографию обратно в коробку. Завязала шнурок. Убрала под журналы.
Пошла на кухню мыть чашку.
— Пусть думает, что это её решение. А мы уже риелтора нашли, — тихо смеялась свекровь, обсуждая с сыном квартиру Анны.