— Ты мне в дочери не набивайся, Дашенька. А ты — гостья в этом доме, хоть и со штампом в паспорте.
Поэтому и обои здесь будут такие, на которые мне смотреть приятно, а не эта твоя серая мешковина, от которой депрессией веет!
Валентина Ивановна с силой хлопнула ладонью по пачке купюр, лежащей на кухонном столе.
Пачка была внушительной, перетянутой тугой банковской резинкой — пятьсот тысяч рублей, накопленные за годы жесткой экономии и «откладывания с пенсии».
Даша замерла с чайником в руках. Она не шевелилась, глядя на свекровь. В маленькой кухне двухкомнатной хрущевки, где они с Семеном жили последние два года, вдруг стало нечем дышать.
— Валентина Ивановна, мы же договаривались… — тихо начала Даша, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы сказали, что это подарок нам на годовщину.
Подарок — это когда отдают от сердца, а не диктуют условия. Мы здесь живем, это наше пространство.
Сема, ну скажи ты!
Семен судорожно ковырял вилкой край старой клеенки. Он не поднимал глаз, и его плечи были напряжены так, будто он ждал удара в спину.
— Даш, ну чего ты сразу… Мама же хочет как лучше, — пробормотал он, не глядя на жену. — У нее вкус проверенный годами.
Она в этой квартире тридцать лет прожила, она знает, где свет лучше ложится. И деньги… деньги-то ее. Мы бы сами еще пять лет на этот ремонт копили.
— Вот! Слышала? — Валентина Ивановна победно выпрямилась, и ее полная фигура заняла почти все свободное пространство кухни. — Сын правду говорит.
Я в этой квартире каждый гвоздь знаю. И я не позволю превратить ее в больничную палату с твоими «скандинавскими» замашками.
Серый цвет — к нищете. А я хочу, чтобы мой сын жил богато. Чтобы золото на стенах, чтобы вензеля, чтобы гость зашел и сразу понял — здесь хозяева со вкусом живут, а не студенты из общежития.
— Золото? Вензеля? — Даша поставила чайник на плиту так резко, что крышка звякнула. — В квартире в сорок два квадратных метра?
Валентина Ивановна, это будет выглядеть как лавка старьевщика! Мы же молодые люди, нам хочется минимализма. Мы уже и мебель присмотрели — простую, лаконичную.
— Лаконичную? — свекровь брезгливо поморщилась. — Это ту, что из прессованных опилок в коробках продают?
Да она через год развалится!
Нет, Дашенька. Раз я даю деньги, значит, и решать мне.
Я уже и мастера нашла — Степана. Он мне на даче печку клал, золотые руки.
Он завтра придет смотреть.
— Семен, ты слышишь? — Даша подошла к мужу и коснулась его плеча. — Твоя мама уже и рабочих наняла, не спросив нас.
Это вообще наш дом или мы здесь просто мебель охраняем?
Семен наконец поднял взгляд. В его глазах читалась бесконечная усталость человека, застрявшего между молотом и наковальней.
— Даш, ну перестань. Квартира официально на маме, ты же знаешь.
Она дает огромную сумму. Мы сможем окна поменять, проводку…
Тебе ли не все равно, какие будут обои, если у нас наконец-то розетки перестанут искрить?
— Мне не все равно! — выкрикнула Даша. — Я здесь провожу двадцать четыре часа в сутки!
Я хочу просыпаться и радоваться, а не чувствовать себя в музее имени твоей мамы!
— Музей — это плохо? — Валентина Ивановна взяла со стола деньги и демонстративно спрятала их в сумку-ридикюль. — Значит так. Раз вы такие неблагодарные, ремонт отменяется.
Живите дальше в своих облезлых стенах, дышите пылью.
А я эти деньги… я их в банк под проценты положу.
Пригодится, когда у Семена будет нормальная жена, хозяйственная, а не ты… дизайнерша не..до..деланная.
Она встала и направилась к выходу, демонстративно цокая каблуками по старому линолеуму. Семен вскочил, бросившись за ней в коридор.
— Мам! Ну подожди! Мама! Даша не то хотела сказать! Даш, извинись сейчас же!
Даша стояла на кухне, чувствуя, как внутри все каменеет. Она слышала, как в прихожей Семен что-то лепетал, как хлопнула входная дверь, как свекровь громко вздохнула на лестничной клетке, жалуясь на «черную неблагодарность невестки».
Через минуту Семен вернулся. Он был бледным и злым.
— Ты довольна? — спросил он, швыряя ключи на стол. — Мы остались в этой помойке. Мама обиделась. Ты понимаешь, что ты ее до слез довела?
— Я ее довела? — Даша почувствовала, как слезы навернулись на глазах. — Семен, она пришла в наш дом с ультиматумом!
Она хочет лишить нас права выбора за наши же… ну ладно, за ее деньги.
Но мы же здесь живем!
Почему ты всегда на ее стороне?
— Потому что она — мать! И она хочет помочь!
А ты… ты как будто специально все портишь.
Обои ей не те!
Да какая разница, какие обои, если они новые и чистые?
Ты просто хочешь показать свою власть, вот и все.
— Власть? — Даша опустилась на табурет. — Семен, ты хоть понимаешь, что этот ремонт — это начало конца?
Если мы сейчас позволим ей выбирать обои, завтра она будет выбирать, в какой садик пойдет наш ребенок. Или какой суп тебе варить.
— При чем здесь суп?! — Семен сорвался на крик. — Ты все преувеличиваешь! У мамы отличный вкус, она в театре работала, она понимает в красоте!
Они не разговаривали до поздней ночи. Семен демонстративно ушел спать на диван, а Даша лежала в темноте, глядя на пятна от старых протечек на потолке. Ей было страшно.
Квартира, которая должна была стать их гнездом, медленно превращалась в территорию войны.
На следующее утро Семен ушел на работу, даже не попрощавшись. А через час в дверь позвонили.
На пороге стояла Валентина Ивановна. В руках она держала огромный каталог обоев, больше похожий на фолиант средневековых заклинаний.
— Здравствуй, Даша, — произнесла она тоном, не терпящим возражений. — Семен мне звонил. Извинялся за тебя.
Сказал, что ты просто перенервничала.
Я решила дать тебе еще один шанс.
Давай вместе посмотрим варианты. Я выбрала несколько… очень статусных.
Даша хотела закрыть дверь, но что-то ее остановило.
Может быть, надежда на компромисс. Может быть, нежелание продолжать ссору с мужем.
Она впустила свекровь.
Они сидели на кухне два часа. Валентина Ивановна вдохновенно листала каталог, тыкая пальцем в образцы с золотым тиснением, тяжелыми бархатными цветами и сложными завитками.
— Вот! — воскликнула она, указывая на рулон, который назывался «Королевская лилия». — Это же шедевр! Темно-бордовый фон, золотой узор.
В большой комнате будет смотреться как в тронном зале.
А сюда, на кухню, возьмем «Мраморную крошку». Очень практично и дорого.
— Это будет очень темно, Валентина Ивановна, — Даша пыталась сохранять спокойствие. — Окна выходят на север, здесь и так солнца мало.
Нам нужны светлые тона. Молочный, бежевый, светло-серый…
— Серый — в морг! — отрезала свекровь. — Даша, не спорь. Я уже заказала десять рулонов «Лилии». Привезут завтра.
И плитку в ванную я тоже присмотрела. Испанская, с дельфинами и морскими раковинами. Очень свежо.
— С дельфинами? — Даша почувствовала, как у нее начинает дергаться глаз. — В ванную размером полтора метра?
Валентина Ивановна, это же… это же безвкусица! Это стиль девяностых!
— Это классика! — свекровь захлопнула каталог. — В общем так. Степан придет завтра в девять утра. Начнет обдирать старье.
Деньги я ему уже выдала на материалы. Семен все одобрил.
— Семен одобрил дельфинов? — Даша не верила своим ушам.
— Семен одобрил то, что его мать заботится о нем! — Валентина Ивановна встала. — Прибери здесь к завтрашнему дню, чтобы мастеру было где развернуться.
И не вздумай ему палки в колеса вставлять. Я все узнаю.
Когда свекровь ушла, Даша набрала номер мужа.
— Семен, ты действительно одобрил бордовые обои с золотом и плитку с дельфинами?
— Даш, ну какая разница… — голос мужа был тихим и замученным. — Главное, что ремонт начался.
Пусть делает, что хочет, лишь бы не орала.
Потерпишь годик-другой, потом переклеим.
— Потерпишь? Семен, ты понимаешь, что это твой дом, а не проходной двор?
— Даш, у меня совещание, не могу говорить. Целую.
В трубке раздались короткие гудки. Даша медленно опустила телефон. Она посмотрела на свои руки и поняла, что они дрожат.
В этот момент она осознала простую и страшную вещь: ее муж не собирается ее защищать.
Он выбрал легкий путь — путь подчинения матери. А значит, ей, Даше, придется воевать одной.
Весь вечер она собирала вещи в коробки. Квартира наполнялась запахом пыли и предчувствием катастрофы.
Семен вернулся поздно, увидел сдвинутую мебель и довольно хмыкнул.
— Ну вот, видишь, как хорошо. Скоро здесь будет красота.
Мама молодец, такую сумму выделила.
Ты не злись на нее, она просто хочет, чтобы у нас все было «дорого-богато».
— Дорого-богато за счет нашей свободы, Семен? — Даша посмотрела на него в упор. — Ты уверен, что эта цена тебя устраивает?
— Меня устраивает мир в семье, Даша. И нормальный туалет. А остальное — мелочи.
Он ушел в душ, что-то весело насвистывая. А Даша сидела на груде коробок и понимала, что этот «нормальный туалет» с дельфинами станет могилой для их брака.
Утром в дверь громко постучали. Это пришел Степан — плотный мужчина с запахом перегара и дешевых сигарет. В руках у него был перфоратор.
— Хозяева! Принимай рабочую силу! — зычно крикнул он. — Валентина Ивановна велела начинать с ванной.
Даша посмотрела на него, потом на Семена, который радостно пожимал мастеру руку. Она поняла, что шоу началось.
И в этом шоу ей отведена роль безмолвной декорации, которую очень скоро оклеят бордовыми обоями с золотыми лилиями.
Но Даша еще не знала, что у нее хватит сил на ответный удар, который разрушит планы свекрови.
— Ты посмотри на это, Семен! Посмотри внимательно! Это не ванная комната, это какой-то придорожный мотель девяностых годов!
Эти дельфины… у них такие м..орды, будто они сейчас нас съедят вместе с этой жуткой синей затиркой! — Дарья стояла посреди облака цементной пыли, указывая дрожащим пальцем на свежевыложенный ряд кафеля.
Семен стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. Он старался не смотреть на стену, где среди нежно-голубых разводов действительно красовались три гигантских млекопитающих, выпрыгивающих из плиточного «моря».
В руках он держал рулон малярного скотча, который выглядел в его ладонях как символ окончательного поражения.
— Даш, ну чего ты… Плитка как плитка. Моется легко, — выдавил он, глядя в потолок. — Мама сказала, что это «морской бриз». Говорит, успокаивает после работы.
— Успокаивает?! — Дарья задохнулась от возмущения. — Семен, я захожу сюда и у меня начинается морская болезнь!
Ты видел затирку? Она ярко-синяя! С блестками! Валентина Ивановна принесла ее вчера вечером, когда я уже спала. Сказала Степану, что «так будет наряднее».
— Ой, ну началось! Опять «наряднее» ей не нравится! — из кухни, тяжело отдуваясь, вышла Валентина Ивановна.
Она была в домашнем халате поверх платья и с повязанным на голове платком — в образе «верховного главнокомандующего ремонтом». — Что ты, Даша, вечно ворчишь?
В магазине эта плитка была хитом сезона. Мне продавец сказал, что ее даже в администрацию города заказывали.
А синий цвет с искрами — это сейчас самый шик. Называется «звездное море».
— Валентина Ивановна, — Дарья развернулась к свекрови, стараясь сохранять остатки самообладания. — В администрации города, может, и любят дельфинов, но мы здесь живем.
Я просила светлую, однотонную плитку. Чтобы расширить пространство. А теперь эта ванная стала похожа на коробочку с дешевыми леденцами.
— Пространство ей расширить… — Валентина Ивановна сложила руки на груди. — Ты, Дашенька, сначала на свое пространство заработай, а потом расширяй.
А пока я плачу — я и решаю, где дельфинам прыгать, а где блестками сверкать.
Степан! Спишь там, что ли? Иди, затирай дальше, пока не засохло!
В дверном проеме показалась взлохмаченная голова мастера Степана. Он вытер рот засаленным рукавом и икнул.
— Все сделаем, Валентина Ивановна. Звездное так звездное. Глаз не оторвать будет, клянусь. Хозяин, плесни водички в ведро, а то раствор густеет.
Семен послушно схватил ведро и скрылся на кухне. Дарья осталась стоять в узком коридоре, заваленном мешками с сухой смесью и обрезками линолеума.
Ей хотелось плакать, кричать и сорвать эту плитку со стены голыми руками.
— Вот и молодец, — кивнула свекровь. — А теперь пойдем в комнату. Там обои привезли. «Королевская лилия», помнишь?
Я упросила Степана сегодня начать клеить. Хочу, чтобы к выходным у вас уже красота была.
— Сегодня? — Дарья преградила ей путь. — Но мы еще не выровняли стены! Семен сказал, что нужно сначала шпаклевать, а потом уже клеить.
— Глупости все это, — отмахнулась Валентина Ивановна. — Обои толстые, виниловые, они все скроют.
Зачем деньги на шпаклевку тратить? Я лучше на эти деньги люстру куплю. Хрустальную. Чтобы под стать лилиям была.
— Мама, — Семен вернулся с ведром и замер у двери. — Даша права. Стены кривые. Обои разойдутся на стыках через месяц.
— Ничего не разойдется! — рявкнула мать. — Степан — мастер от Бога, он их так притрет, что комар носа не подточит.
Или ты, Семен, сомневаешься в материнском опыте?
Я три ремонта в этой квартире пережила, когда ты еще под стол пешком ходил!
Семен опустил голову. Ведро в его руке слегка качнулось, и мутная вода выплеснулась на его тапочки.
— Ладно. Степану виднее, — пробормотал он.
Весь день квартира содрогалась от звуков перфоратора и хриплого пения Степана.
Дарья забилась в угол на кухне, пытаясь работать на ноутбуке, но пыль оседала на клавиатуре, а в горле стоял противный привкус штукатурки.
Валентина Ивановна хозяйничала вовсю. Она распоряжалась перестановкой мебели, указывала, куда вешать полки, и поминутно бегала к мастеру с «советами».
— Степанушка, ты тут клея не жалей! — доносилось из комнаты. — Чтобы намертво! И узор совмещай, чтобы лилия к лилии, лепесток к лепестку!
— Сделаем, хозяйка, — гудел Степан. — Будет как в Эрмитаже.
К вечеру, когда Степан наконец ушел, оставив после себя гору мусора и стойкий запах дешевого табака, Дарья зашла в большую комнату.
Она замерла на пороге, чувствуя, как внутри все обрывается.
Стены были затянуты тяжелым, бордово-коричневым полотном с огромными золотыми цветами.
Из-за того, что стены были неровными, узор в углах «поплыл», создавая иллюзию кривого пространства.
В комнате сразу стало темно и тесно, словно они оказались внутри старого театрального занавеса, который не стирали лет пятьдесят.
— Ну? — Валентина Ивановна стояла в центре комнаты, сияя от гордости. — Скажи, что не по-королевски? Шик! Блеск!
— Это склеп, — прошептала Дарья. — Мама, это настоящий склеп. Здесь даже дышать трудно.
— Ты просто не привыкла к роскоши, — обиженно поджала губы свекровь. — Тебе бы все свои серые тряпки на стены вешать.
А это — вещь! На века! Семен, иди посмотри, какая комната стала солидная!
Семен зашел, прищурился, оглядывая буйство золотых лилий. Он долго молчал, перебирая пальцами край своей футболки.
— Ну… — наконец выдавил он. — Оригинально. Необычно.
— Оригинально?! — Дарья развернулась к нему. — Семен, у нас мебель светлая! Она на фоне этих обоев будет смотреться как зубная паста на куске говядины!
Ты понимаешь, что мы здесь не сможем жить? Я буду просыпаться в этом бордовом а..ду и хотеть за..стрел..иться!
— Даша, ну перестань драматизировать! — Семен сорвался на крик. — Мама старалась! Она потратила свои накопления!
Тебе не угодишь — то свет не тот, то узор не нравится.
Ну потерпишь ты эти лилии пару лет, что случится-то?
— Через пару лет я буду в психиатрической клинике, Семен! — Дарья схватила сумку и бросилась к выходу.
— Ты куда? — крикнул он вслед.
— На воздух! Мне нужно подышать чем-то, что не пахнет обойным клеем и мамиными амбициями!
Она бродила по вечернему городу два часа, глотая холодный осенний воздух. Ей казалось, что она теряет не только квартиру, но и мужа.
Семен все больше напоминал ей тень своей матери. Он не спорил, не защищал их общие мечты, он просто плыл по течению, которое вела Валентина Ивановна своим властным ридикюлем.
Когда она вернулась, в квартире было подозрительно тихо. Валентина Ивановна уже ушла, а Семен сидел на кухне, уставившись в одну точку.
— Даш, — тихо сказал он, когда она вошла. — Давай не будем ссориться. Мама завтра привезет плитку для кухни.
Она нашла какой-то особенный вариант — с фруктами и овощами в 3D-эффекте.
Дарья медленно опустилась на стул напротив мужа.
— Семен, послушай меня. Это не про плитку. Это про то, что ты позволяешь ей разрушать наш мир.
Ты понимаешь, что она нас не уважает? Для нее мы — просто два неразумных ребенка, которым она «дарит» свою волю.
— Она хочет как лучше, Даш… Она всегда так жила. Она любит все это — золото, дельфинов, лилии.
Для нее это символ успеха. Она хочет поделиться этим с нами.
— Но нам не нужен ее успех, Семен! Нам нужна наша жизнь!
Если ты завтра не скажешь ей «стоп», я… я не знаю, что я сделаю.
— И что ты сделаешь? — Семен поднял на нее глаза, полные усталости. — Уйдешь к маме? В свою пустую однушку?
И будешь там сидеть в тишине на серых обоях, но одна?
Ты этого хочешь?
Дарья промолчала. Ей нечего было ответить. Она понимала, что Семен бьет по самому больному.
У нее не было сил на развод, не было сил на борьбу. Но и жить среди дельфинов и лилий она не могла.
Утром скан…дал вспыхнул с новой силой. Валентина Ивановна привезла кухонную плитку.
На ней были изображены гигантские, гиперреалистичные помидоры и баклажаны, которые, казалось, вот-вот вывалятся со стены прямо в тарелку.
— Нет! — крикнула Дарья, когда Степан уже занес шпатель над первой плиткой. — Только через мой труп! Степан, положите плитку на пол!
— Это еще что за бунт? — Валентина Ивановна вышла из ванной, где она проверяла, как сохнет синяя затирка. — Даша, ты опять за свое?
— Эти помидоры здесь висеть не будут! — Дарья встала перед кухонным фартуком. — Семен, скажи ей! Или я сейчас сама выброшу эту плитку в окно!
— Мам, ну правда… Помидоры — это уже слишком, — подал голос Семен, набравшись храбрости.
Валентина Ивановна замерла. Ее лицо начало медленно наливаться густым багрянцем, почти в тон обоям в большой комнате.
— Слишком? — прошептала она. — Значит, мать для тебя — это «слишком»? Я, которая ночи не спала, когда ты болел?
Я, которая каждую копейку откладывала, чтобы вы в приличной обстановке жили?
— Мама, мы ценим твою помощь, но…
— Ничего вы не цените! — закричала свекровь, и ее голос перешел в ультразвук. — Ты, Семен, подкаблучник! Она тобой вертит как хочет!
Твоя жена — змея, она нас поссорить хочет! Она хочет, чтобы я ушла и деньги забрала!
Ну и подавитесь своими серыми стенами!
Она схватила свою сумку и выбежала из квартиры, едва не сбив Степана с ног.
— Ну вот, — Степан философски почесал затылок. — Финансирование прекращено.
Хозяин, мне за вчерашнее-то заплатишь? Или подождем, пока бабуля остынет?
Семен стоял, закрыв лицо руками.
— Даша, ты довольна? — прошептал он. — Ты разрушила все. Мама теперь не вернется. И ремонт не будет закончен.
— Он будет закончен нами, Семен. Потихоньку. Своими силами. Зато без дельфинов.
— Своими силами? — Семен горько усмехнулся. — У нас на счету двадцать тысяч рублей до зарплаты.
Мы даже обои содрать не сможем, потому что на новые денег нет.
Ты хочешь жить в этом недострое?
— Лучше в недострое, чем в клетке, — ответила Дарья, но в ее голосе уже не было уверенности.
Она смотрела на гигантский баклажан на плитке, лежащей на полу, и понимала, что это только начало. Валентина Ивановна не из тех, кто уходит просто так.
Она вернется. И ее возвращение будет страшнее, чем все дельфины мира. Потому что теперь это была не просто борьба за интерьер. Это была борьба за право владеть душой собственного сына.
— Я не буду сдирать обои, Даш, — сказал Семен в темноту. — Мне нравятся лилии. Мама была права. В них есть жизнь.
Дарья похолодела. Она поняла, что я..д свекрови начал действовать. Семен не просто сдавался — он начинал верить, что этот бордовый а..д и есть его истинное желание.
— Тогда мы точно не договоримся, — прошептала она.
— И что теперь, мы будем спать в обнимку с этим дубовым гробом? Валентина Ивановна, вы в своем уме?
Он же полкомнаты занимает, здесь теперь даже дышать нечем! — Даша стояла в дверях гостиной, вцепившись пальцами в дверной косяк так, что побелели ногти.
Перед ней двое дюжих грузчиков в промасленных спецовках с кряхтением устанавливали вдоль стены гигантский, лакированный шкаф-стенку цвета «темная вишня» с зеркалами, фацетами и позолоченными ручками в виде львиных морд.
Валентина Ивановна, сияющая и помолодевшая, сдувала пылинку с зеркального фасада, любовно поглаживая ладонью холодную поверхность.
Она даже не обернулась на крик невестки, продолжая дирижировать процессом.
— Левее берите, ребята, левее! Чтобы к розетке доступ был, Семену телевизор подключать.
А ты, Дашенька, не кипятись. Это не гроб, это натуральный шпон, классика вне времени.
Ты посмотри, какая работа! Это же на века, не то что твои картонные полочки, которые от одного чиха развалятся.
Семен, ну посмотри, как вписался! Как тут и был!
Семен, стоявший у окна и пытавшийся спрятаться за рулоном оставшихся обоев, виновато улыбнулся.
Его взгляд метался между разъяренной женой и торжествующей матерью. Он выглядел как человек, который надеется, что если он замрет, то буря пройдет мимо.
— Ну, мам… Он правда большой. Мы же хотели здесь диван поставить, угловой… Помнишь, Даша выбирала, такой светло-бежевый?
— Диван твой — пылесборник! — отрезала Валентина Ивановна. — А в стенку мы все сложим: и хрусталь мой, который я вам отдаю, и книги, и постельное белье. Порядок будет!
Даша, ты чего стоишь? Помоги ребятам, убери свои коробки с пути, мешаются же.
— Я не буду ничего убирать! — Даша сделала шаг в комнату, и ее голос сорвался на визг. — Я сегодня же вызову службу вывоза мусора и этот шкаф уедет на свалку!
Семен, ты обещал! Ты обещал, что мы будем решать вместе! Ты сказал вчера, что помидоры на кухне — это предел!
А теперь ты стоишь и смотришь, как твоя мама превращает нашу квартиру в мебельный склад семидесятых годов?
— Даша, ну не при грузчиках же… — прошептал Семен, густо краснея. — Мама его из своей квартиры привезла, он там стоял, она его берегла. Это же семейная ценность.
— Семейная ценность? — Даша засмеялась сухим, ломким смехом. — Семен, эта «ценность» воняет нафталином и старым лаком на весь подъезд!
Она закрыла половину окна! Здесь теперь темно, как в подвале!
Валентина Ивановна, я вас прошу по-хорошему: забирайте это обратно. Мы не будем здесь жить с этой мебелью.
Свекровь медленно повернулась. Ее лицо, только что светившееся радостью, мгновенно окаменело.
Она достала из кармана платок, аккуратно промокнула губы и посмотрела на Дашу с холодным, расчетливым презрением.
— «Мы» не будем? Ты, Дашенька, забываешься. Квартира — моя. Документы на право собственности лежат в моем сейфе.
И если я решила, что здесь будет стоять эта стенка — она будет здесь стоять. А если тебе не нравится — двери открыты, тебя никто не держит.
Можешь идти к своей маме в коммуналку, там места много, никто мебелью докучать не будет. Семен, ты тоже так считаешь? Что материнские подарки — это мусор?
— Мам, ну зачем ты так… Даша просто расстроилась. Ремонт же, нервы… — Семен подошел к матери и попытался взять ее за руку, но она демонстративно отстранилась.
— Я вижу, как она расстроилась! Она меня за прислугу держит! Я деньги даю, я рабочих кормлю, я мебель лучшую привожу, а в ответ — одни истерики!
Степан! — крикнула она в сторону кухни. — Иди сюда! Пусть видят, что работа идет, несмотря на капризы некоторых!
Степан, уже успевший где-то «поправить здоровье» с утра, ввалился в комнату с грязным ведром. Он окинул взглядом шкаф и одобрительно крякнул.
— О, солидная вещь! Прямо как в кабинете у директора завода. Валентина Ивановна, вы прямо в точку попали.
А хозяйка чего шумит? Молодая еще, не понимает, что в вещах душа должна быть.
Зеркала-то какие! Можно в полный рост собой любоваться.
— Вот, человек труда понимает! — подхватила Валентина Ивановна. — Семен, помоги Степану, принеси стремянку.
А ты, Даша, если хочешь здесь оставаться, иди на кухню и приготовь обед на всех.
Рабочим силы нужны. Хватит в углу стоять и глазами сверкать, делом займись.
Даша смотрела на этот сюрреалистичный спектакль и чувствовала, как внутри нее что-то окончательно умирает.
Она видела бордовые обои с золотыми лилиями, которые теперь частично скрылись за громоздким шкафом, видела Семена, который покорно поплелся за стремянкой, видела Степана, размазывающего синюю жижу по швам в ванной.
— Обед? — прошептала она. — Вы хотите, чтобы я кормила людей, которые уничтожают мою жизнь? Валентина Ивановна, вы перешли черту. Семен, я ухожу.
— Даш, ну подожди! Куда ты? Дождь на улице! — Семен выбежал за ней в коридор, пытаясь поймать за рукав. — Давай вечером поговорим, когда мама уйдет. Мы все решим, я обещаю!
— Вечером? А что изменится вечером, Семен? Шкаф испарится? Или у тебя хребет появится? — Даша сорвала с вешалки плащ, едва не сбив зеркало. — Ты даже ключи у нее не забрал!
Она заходит сюда, когда хочет, приводит кого хочет!
Это не наш дом, Семен. Это ее аквариум, а мы в нем — рыбки, которых она кормит по расписанию.
— Но квартира правда ее, Даш… Юридически… — Семен виновато опустил голову. — Мы же не можем ее выгнать. Она обидится, сердце прихватит… Она же ради нас старается.
— Она старается ради себя! Чтобы ты всегда был под ее каблуком! Чтобы ты всегда чувствовал себя должником! — Даша обулась, не завязывая шнурки. — Я еду к подруге.
Не звони мне. Пока этот шкаф здесь — я не вернусь. И пока дельфины в ванной не исчезнут — тоже.
— Даша! — Семен попытался закрыть дверь, но она оттолкнула его.
— Семен! — раздался властный голос Валентины Ивановны из комнаты. — Оставь ее! Пусть проветрится!
Вернется как миленькая, когда кушать захочется.
Иди лучше, помоги шкаф выровнять, а то косо стоит.
Семен замер на пороге. Он посмотрел вслед Даше, которая уже спускалась по лестнице, а потом обернулся на голос матери.
Даша вышла на улицу. Она села в машину и долго смотрела на свои окна. Там, на третьем этаже, горел яркий, неестественный свет.
Она знала, что сейчас там Валентина Ивановна расставляет на полках своего шкафа старые тарелки и хрустальные фужеры, которые Даша всегда ненавидела.
— Все, — прошептала Даша. — Больше не могу.
Она завела мотор и поехала прочь от этого «королевского» а..да. Но через полчаса телефон начал разрываться от сообщений.
Сначала писал Семен: «Даша, вернись, мама ушла, она оставила деньги на новую плитку».
Потом пошли сообщения от самой свекрови: «Дашенька, не будь д..рой. Шкаф — это только начало.
Я сегодня договорилась насчет натяжных потолков. С фотопечатью. Облака и ангелочки. Тебе понравится».
Даша затормозила у обочины и разрыдалась. Ангелочки на потолке были последней каплей.
Ей казалось, что Валентина Ивановна методично, сантиметр за сантиметром, застраивает ее жизненное пространство своими кошмарными фантазиями.
Вечером Даша сидела у своей подруги Натальи. Та слушала ее, подливая чай и качая головой.
— Дашка, ну ты даешь. Ангелочки? Серьезно? Это же какой-то сюр. А Семен что?
— А Семен говорит, что это «мелочи». Что главное — мир в семье.
Наташ, я его не узнаю. Он как будто под гипнозом.
Раньше мы вместе смеялись над таким интерьером в кафе, а теперь он говорит, что в лилиях «есть жизнь».
Она его перековывает под себя.
— Так квартира-то на нее оформлена? — спросила Наталья.
— На нее. Семен когда-то сам предложил, чтобы «маме было спокойнее». Мы же думали, что это формальность. Что это наш дом. А оказалось — мы там просто квартиранты на птичьих правах.
— Знаешь, что я тебе скажу… — Наталья придвинулась ближе. — Тебе нужно действовать ее же методами.
Она берет нахрапом? И ты бери.
Она ставит перед фактом? И ты ставь. Ты же жена. У тебя тоже есть права, пусть и не на бумаге.
— Какие права, Наташ? У меня нет пятисот тысяч, чтобы перебить ее «подарки».
— Зато у тебя есть Семен. Пока еще есть. Ему нужно показать, что он теряет. По-настоящему.
В это время в квартире Семен пытался привыкнуть к новому облику гостиной. Шкаф-стенка возвышался над ним, как монолит.
Отражения золотых лилий в зеркалах множились, создавая ощущение бесконечного, душного лабиринта.
— Сынок, ты поешь, — Валентина Ивановна поставила перед ним тарелку с борщом. — Я сама сварила. Настоящий, на косточке.
А Дашка твоя… ну, перебесится. Она еще спасибо скажет, когда поймет, какую я вам базу создала. Это же все ваше будет. Потом. Когда-нибудь.
Семен ел молча. Борщ был вкусным, совсем как в детстве, но почему-то в горло не лез…
Он смотрел на шкаф и вдруг поймал себя на мысли, что эти зеркала действительно делают комнату «статуснее».
— Мам, а может, ангелочки на потолке — это лишнее? — робко спросил он. — Даша очень хотела просто белый матовый…
— Белый матовый — это как в казенном доме! — отрезала мать. — А ангелочки — это благодать. Я уже и аванс внесла. Завтра придут замерять.
И шторы я заказала. Бархатные, с кистями. Тяжелые такие, чтобы свет не пропускали. Будет у вас как в будуаре.
Семен вздохнул и потянулся за хлебом. Сопротивляться не было сил. Мать была такой уверенной, такой сильной, а Даша…
Даша просто требовала чего-то непонятного, какого-то «пространства» и «света». А тут — вот оно, все осязаемое, дорогое, надежное.
Даша еще не знала, что завтра Валентина Ивановна решит совершить решающий маневр — перевезти в их квартиру свой старый рояль, «потому что Семен в детстве занимался музыкой и это развивает душу».
— Я не сдамся, — прошептала Даша, глядя в темное окно. — Или дельфины, или я. Третьего не дано.
Вечером Семен написал еще одно сообщение: «Даша, мама купила нам новый ковер. Шерстяной, с орнаментом. Очень теплый…»
Даша удалила сообщение, даже не дочитав. Все шло по плану Валентины Ивановны. Или ей так только казалось.
— Вон! Все вон из моей кухни! И вы, с вашими облаками в рулоне, и вы, Степан, со своим синим раствором! Чтобы через пять минут здесь никого не было, кроме Семена! — Даша стояла в дверях, и ее голос, обычно мягкий и певучий, звенел сейчас как натянутая стальная струна.
За ее спиной замерла высокая, худощавая женщина в строгом сером пальто — ее мать, Полина Сергеевна.
Двое рабочих, державших в руках огромную тепловую пушку и свернутую в тугой рулон пленку для натяжного потолка, испуганно переглянулись.
С того места, где они стояли, на полотне отчетливо виднелась пухлая розовая нога одного из «ангелочков» и кусок неестественно яркого голубого неба.
— Дашенька, ты что себе позволяешь? — Валентина Ивановна вышла из гостиной, на ходу вытирая руки о нарядный фартук с рюшами. — Ты зачем людей пугаешь?
У нас график, Степану еще плинтуса в ванной прибивать.
И Полина Сергеевна… Какими судьбами? Мы вас, кажется, не звали.
— А я, Валечка, решила не ждать приглашения, когда узнала, что в этом доме началось архитектурное безумие, — Полина Сергеевна медленно прошла в коридор, брезгливо огибая мешки с сухой смесью.
Она поправила очки и окинула взглядом бордовые стены с золотыми лилиями. — Посмотрела я на твое творчество… Знаешь, это даже не безвкусица. Это какой-то агрессивный китч.
Тебе не кажется, что ты перепутала хрущевку с версальским дворцом в период его окончательного упадка?
— Полина! Не тебе меня вкусу учить! — Валентина Ивановна мгновенно пошла в атаку, подбоченясь. — Ты всю жизнь в своей школе среди облезлых стен провела, у тебя в голове одни формулы да серые тетрадки.
А я сыну праздник создаю! Чтобы он жил в красоте и достатке!
Семен! Иди сюда! Тут твоя теща пришла, права качать пытается!
Семен показался из комнаты. На его лбу красовалась белая полоса от штукатурки, а в руках он все еще сжимал отвертку.
Увидев Полину Сергеевну, он заметно сник и спрятал руки за спину.
— Полина Сергеевна… Здравствуйте. Мы вот… потолок решили обновить. Чтобы посвежее было.
— Потолок, Сема? — Полина Сергеевна указала на рулон с ангелочками, который рабочие уже начали распаковывать. — Ты правда готов каждое утро просыпаться и видеть над собой этот парад целлюлитных херувимов?
Ты же архитектор, господи! У тебя диплом с отличием! Как ты позволяешь превращать свое жилье в склеп с картинками из дешевого календаря?
— Да они не целлюлитные… — пробормотал Семен, пряча глаза. — Мама говорит, это классика. И уютно так… статусно.
— Статусно? — Даша шагнула к мужу и резко повернула его к себе за плечи. — Семен, посмотри на меня. Я вчера ушла, и ты даже не позвонил.
Ты весь вечер расставлял ее хрусталь в этом чудовищном шкафу. Тебе все равно, да? Тебе лишь бы тебя не трогали, лишь бы конфликт рассосался сам собой?
— Даша, ну зачем ты так… — Семен попытался взять ее за руку, но она отпрянула. — Мама старается. Она пятьсот тысяч вложила!
Ты представляешь, сколько это денег? Мы бы никогда такие суммы не собрали сами!
— Эти деньги пахнут твоим рабством, Сема, — жестко отрезала Полина Сергеевна. — Валентина, убери рабочих. Прямо сейчас. Или я вызываю полицию и заявляю о незаконной перепланировке.
Я видела, что Степан твой стену в ванной подточил, когда трубы менял. У вас дом старый, один звонок в жилинспекцию — и ты эту квартиру будешь восстанавливать за свой счет до состояния «как было».
Валентина Ивановна побледнела. Она знала, что Полина Сергеевна слов на ветер не бросает и если пообещала судиться — засудит до последней нитки.
— Ты… ты мне угрожаешь? — прошептала она, хватаясь за сердце. — Своей свахе? Из-за каких-то потолков? Семен, ты слышишь? Она меня в тюрьму хочет упечь! Выгоняй их! Сейчас же! Это моя квартира!
— Юридически — да, — Полина Сергеевна вытащила из папки какой-то лист. — Но Даша здесь прописана и имеет право на благоприятную среду проживания.
А этот шкаф-стенка, который перекрыл половину окна, и эти обои — они не соответствуют нормам освещенности.
Мы завтра же подаем иск об устранении препятствий в пользовании жилым помещением.
Степанушка, ты же не хочешь под штрафы попасть за работу без лицензии?
Степан, до этого момента с интересом слушавший перепалку, быстро собрал свои шпатели в ящик.
— Не, хозяйка. Я в юридические дебри не лезу. Вы там сами разберитесь, кто тут главный.
Семен, бывай. Деньги за затирку я с аванса взял, мы в расчете.
Монтажники потолков, переглянувшись, тоже начали пятиться к выходу, унося свой «ангельский» рулон.
— Предатели! — крикнула им вслед Валентина Ивановна. — Все предатели! Семен, ты почему молчишь? Твою мать унижают в твоем же доме!
Семен стоял, прислонившись к зеркальному шкафу. В стекле отражалось его бледное, потерянное лицо.
Он посмотрел на Дашу, потом на мать, которая уже начала картинно оседать на табурет.
— Мам… Даша права, — вдруг тихо, но твердо сказал Семен.
В комнате наступила такая тишина, что было слышно, как на улице сигналит машина.
Валентина Ивановна медленно опустила руку, которой только что искала в кармане капли.
— Что ты сказал? — прошептала она.
— Я сказал — она права. Нам здесь жить, мама. Нам. Не тебе. Ты приходишь, командуешь и уходишь в свою квартиру с белыми стенами и старой мебелью.
А нам здесь задыхаться в этом золоте?
Мы хотим света. Мы хотим современный дом. Спасибо за деньги, мы их вернем. Потихоньку, но вернем все до копейки. Но ремонт мы закончим сами.
— Вернешь? — Валентина Ивановна горько усмехнулась, и ее глаза наполнились злыми слезами. — На свою зарплату ты будешь возвращать до пенсии.
А жить вы где будете? Я сейчас иду к участковому. Я заявляю о порче имущества. Вы здесь никто! Поняли? Никто!
— Мы — семья, Валентина Ивановна, — Даша подошла к мужу и взяла его за руку. — И если вы выберете бетонные стены вместо единственного сына — это ваш выбор.
Семен, пойдем собирать вещи.
— Нет, никуда мы не поедем! — Семен сжал руку Даши. — Мама, если ты нас выгонишь — ты потеряешь сына. Навсегда.
Ты больше не переступишь наш порог, в каком бы доме он ни был. Ты этого хочешь? Хочешь остаться одна в своих «королевских лилиях»?
Валентина Ивановна смотрела на сына. Ее губы дрожали. Она вдруг показалась Даше очень маленькой и жалкой в этом разгромленном, пыльном помещении.
— Я же как лучше… — всхлипнула она, закрывая лицо платком. — Я же хотела, чтобы у вас все было… Чтобы не стыдно было людей позвать… Чтобы дорого было, как у приличных людей…
— Стыдно — это когда в тридцать лет за тебя мама обои выбирает, — мягко сказал Семен. — Мам, иди домой. Пожалуйста.
Дай нам самим во всем разобраться. Мы взрослые. Мы справимся.
— Взрослые… — свекровь вытерла слезы. — Взрослые вы стали, когда деньги мои потратили. А как отдавать — так «сами разберемся».
Ладно. Живите как хотите. В своей пустоте. В своей серости.
Она подхватила пакет с тюлем и, не глядя на невестку, вышла из квартиры. Через минуту в подъезде гулко хлопнула дверь.
Даша выдохнула. Ее трясло так сильно, что пришлось опереться на плечо матери.
Полина Сергеевна удовлетворенно кивнула и поправила воротник пальто.
— Семушка, отдай ключи от квартиры своей маме.
— Зачем? — не понял Семен.
— Затем, что ты завтра идешь и подаешь заявление на ипотеку, — твердо сказала теща. — У меня есть сбережения — триста тысяч. Это будет ваш первый взнос.
Вы уезжаете отсюда. Пусть Валентина здесь живет со своими дельфинами, шкафами и лилиями. Это единственный способ сохранить вашу семью. Пока она хозяйка метров — она будет хозяйкой ваших душ.
— Ипотека? — Семен испуганно моргнул. — Но у нас же есть где жить… Мама сказала, это все наше…
— Это не ваше, Сема. Это — ее поводок, — Полина указала на огромный шкаф. — Сегодня она подарила тебе мебель, а завтра она заберет твою волю.
Вы будете платить за этот ремонт всю жизнь — не рублями, так чувством вины. Ты этого хочешь?
Семен посмотрел на Дашу. Она смотрела на него с надеждой, и в ее глазах он впервые за долгое время увидел не раздражение, а любовь и веру в него.
— Я… я не знаю, одобрят ли мне… — начал он.
— Одобрят. Я помогу с документами, — отрезала Полина Сергеевна. — А сейчас бери нож и начинай сдирать эту бордовую гадость.
Даша, неси воду. Мы сегодня же очистим хотя бы одну стену. Чтобы было чем дышать.
— Прямо сейчас? — Семен посмотрел на «Королевскую лилию». — Мама же только вчера оплатила…
— Прямо сейчас, Семен! — выкрикнула Даша, хватая шпатель. — Или мы вместе сдираем это, или я ухожу навсегда. Выбирай!
Семен долго смотрел на жену, потом на золотую морду льва на ручке шкафа. Он медленно подошел к углу, подцепил край обоев и с силой потянул.
Раздался долгий, сочный хруст. Под бордовым слоем обнажилась старая серая штукатурка.
— Фух… — Семен выдохнул. — А так правда… как будто воздуха больше стало.
Они работали до глубокой ночи. Полина Сергеевна руководила процессом, Семен сдирал полосы, Даша отмывала клей.
К полуночи гостиная выглядела как после бомбежки, но это была их общая, выстраданная победа.
Когда за матерью Даши закрылась дверь, супруги остались одни среди мусора и голых стен.
— Даш… — Семен подошел к ней, весь покрытый серой пылью. — Ты правда меня простишь?
— Прощу, Сема. Если ты больше никогда не позволишь ей выбирать за нас.
Они обнялись посреди разрухи. В ванной все еще скалились дельфины, в коридоре возвышался шкаф-монстр, но в комнате уже пахло не «статусом», а свободой.
В два часа ночи телефон Семена засветился на тумбочке. Пришло сообщение от матери: «Семен, я узнала, что вы содрали обои. Вы растоптали мое сердце.
Ключи положи в почтовый ящик. Квартира выставлена на продажу. Можете искать себе жилье на вокзале. Прощай».
Семен прочитал сообщение и молча протянул телефон Даше.
— Она продает квартиру, — прошептала Даша. — Она правда это делает…
— Пусть продает, — Семен взял телефон и нажал кнопку блокировки. — У нас завтра банк.
И у нас есть целая ночь, чтобы решить, какой будет наша настоящая кухня. Белая, Даш. Совершенно белая. И никаких помидоров.
Даша прижалась к мужу. Ей больше не снились дельфины. Ей снилось чистое, светлое пространство, где не было места ни для кого, кроме них двоих.
— Спи, — Семен поцеловал ее в лоб. — Завтра будет много работы.
Они уснули на полу, на старом матрасе, окруженные обрывками «Королевской лилии». Война закончилась. Победителей не было, были только выжившие. И это было самое главное.
— Ты думала, я шутки шучу? Думала, я отступлю? — Валентина Ивановна стояла в дверях спальни, сложив руки на груди.
Её голос, охрипший от вчерашних криков, теперь звучал пугающе спокойно.
— Собирайте свои манатки. Риелтор придет через два часа делать фотографии.
Хотели свободы — получите её в полном объеме. На вокзале места много, там стены серые, как ты, Дашенька, и любишь.
Даша даже не подняла головы. Она методично укладывала свои книги в картонную коробку. Семён рядом заклеивал скотчем другой ящик. В квартире пахло пылью, безысходностью и вчерашним скан…далом.
— Мама, мы уже уходим, — не оборачиваясь, ответил Семён.
Его голос был ровным, но в нем чувствовалась такая тяжесть, будто он за ночь повзрослел на десятилетие.
— Ключи положим в почтовый ящик. Вещи заберем в два захода. Пожалуйста, не стой над душой.
— Не стой над душой? — свекровь сделала шаг в комнату, и её каблук с хрустом раздавил кусок штукатурки. — В моем доме я буду стоять там, где захочу!
Вы посмотрите, во что вы превратили гостиную! Стены голые, кругом мусор, шкаф мой в коридоре как неприкаянный стоит!
Вы же ван..дал.ы! Вы не ремонт делали, вы мою любовь к вам втаптывали в грязь!
— Ваша любовь, Валентина Ивановна, слишком дорого нам обходится, — Даша наконец выпрямилась и посмотрела свекрови прямо в глаза. — Пятьсот тысяч рублей — это, конечно, цена. Но цена вашей гордыни.
Мы сегодня едем на просмотр комнаты. Маленькой, в коммуналке. Но там не будет ваших дельфинов и ваших правил.
И знаете что? Я счастлива.
— В коммуналке? — Валентина Ивановна картинно рассмеялась. — Семён, ты слышишь эту блаженную? Она тебя в клоповник тащит!
Ты, который вырос в достатке, у которого всегда было всё самое лучшее!
Сёма, одумайся! Мать простит. Выкинем этот мусор, вызовем Степана, он за два дня всё заново поклеит.
Я еще триста тысяч добавлю, купим технику на кухню, новую…
Семён медленно встал и повернулся к матери. Он выглядел изможденным, в волосах застряла строительная пыль, но взгляд был твердым.
— Мама, ты не слышишь? Никакой техники. Никакого Степана. Мы уходим. И не в коммуналку, а на съемную квартиру, пока ипотеку не одобрят.
Полина Сергеевна дала нам денег на первый взнос и на аренду. Мы больше не возьмем у тебя ни рубля. Никогда.
— Теща дала? — лицо Валентины Ивановны исказилось. — Эта сушеная во..б…ла купила тебя за триста тысяч?
Сын, ты продал мать за подачку от женщины, которая тебя всегда недолюбливала?
Она же тебя пилить будет, она тебя под каблук Дашке загонит окончательно!
— Она дала нам шанс дышать, — отрезал Семён. — А ты пыталась нас задушить своим «золотом».
Забирай свой шкаф, мама. И затирку свою синюю забери. Можешь хоть всю квартиру дельфинами обклеить, нам всё равно.
В дверь позвонили. Это пришла Полина Сергеевна.
— Сёма, Даша, машина внизу. Грузчики уже поднимаются. Валечка, здравствуй. Вижу, ты рада, что остаешься одна в своих руинах?
— Полина, уходи! — выкрикнула Валентина Ивановна. — Это мой дом! Ты не имеешь права здесь находиться!
— Я имею право помочь дочери забрать её вещи, — спокойно ответила Полина Сергеевна. — И я бы на твоем месте не шумела.
Участковый уже в курсе, что ты пыталась удерживать имущество детей.
Мы же не хотим, чтобы фотографии для твоего риелтора делались в присутствии полиции? Это очень плохо влияет на цену.
— Вы… вы сговорились! — свекровь бессильно опустилась на стул. — Вы все против меня! Я для них всё… я жизнь свою на алтарь… а они…
— Жизнь на алтарь — это когда ты радуешься за счастье детей, даже если они хотят серые обои, — сказала Полина Сергеевна. — А ты строила декорации для своего эго.
Сёма, бери коробки.
Грузчики начали выносить вещи. Каждый ящик, каждая сумка, покидающая квартиру, казались Валентине Ивановне куском, оторванным от её плоти.
Она смотрела, как исчезает их быт, как квартира становится гулкой и чужой.
— Семён! — крикнула она, когда сын уже выходил из двери с последним пакетом. — Если ты сейчас уйдешь — забудь мой номер! Забудь, что у тебя есть мать! Я заболею, я умру — не смей приходить!
Семён остановился на пороге. Он долго молчал, глядя в пустой коридор, где у стены всё еще стоял зеркальный шкаф со львами.
— Ты уже это говорила, мама. Сто раз. И каждый раз это срабатывало. Но сегодня — нет.
Выздоравливай. И… найди себе какое-нибудь другое хобби, кроме переделки чужих жизней.
Он вышел и плотно закрыл за собой дверь. Замок щелкнул.
— Ну вот и всё, — выдохнула Даша на лестничной клетке. — Мы на улице.
— Нет, Даш. Мы дома, — Семён обнял её за плечи. — Пока мы вместе — мы дома. Остальное — заработаем.
Они ехали в новую жизнь в тесном фургоне среди коробок. Полина Сергеевна сидела впереди, а Даша и Семён сзади, на свернутом матрасе. В машине пахло старым деревом и надеждой.
— Знаешь, — прошептал Семён, — я сегодня первый раз не чувствую вины. Она кричала, проклинала, а мне… мне просто жалко её. Она ведь правда не понимает, почему мы ушли.
— Она поймет, Сёма. Со временем, — Даша прижалась к его плечу. — Когда поймет, что золото на стенах не греет.
Спустя два месяца они получили одобрение по ипотеке. Это была крохотная «однушка» в новостройке на окраине, с голыми бетонными стенами. Но когда они первый раз вошли туда, Даша закричала от восторга.
— Семён! Смотри! Тут нет дельфинов! Тут только бетон и свет!
Они делали ремонт сами. Покрасили стены в светло-серый цвет, купили самую простую мебель.
Полина Сергеевна подарила им комнатный цветок в большом горшке — «для уюта».
А что же Валентина Ивановна? Она продала хрущевку и свою квартиру, но вырученных денег не хватило на «дворец», о котором она мечтала.
Она купила себе жилье в другом районе, обставила его по своему вкусу — бордовый бархат, позолота, тяжелые люстры.
Она живет там одна, среди своих «королевских лилий», и регулярно звонит племяннику Игорю, жалуясь на предательство сына.
Семён и Даша не общаются с ней уже год. Недавно у них родилась дочь. Полина Сергеевна помогает им с малышкой, и в их доме всегда пахнет свежестью и тишиной.
Иногда, проезжая мимо магазинов сантехники, Семён вздрагивает вспоминая плитку с дельфинами, но потом улыбается, берет Дашу за руку, и они едут дальше — в свой светлый, серый и по-настоящему счастливый мир.
Валентина Ивановна так и не нашла в себе сил извиниться, считая, что правда на стороне того, у кого «статус».
Она часто сидит у окна, глядя на пустую улицу, и ждет, что Семён приползет просить прощения. Но в её дверной замок вставлен новый ключ, который сын больше никогда не повернет.
Ремонт раздора закончился полной изоляцией сторон.
Даша иногда вспоминает золотых львов на шкафу и смеется, понимая, что это был всего лишь страшный сон, от которого они наконец-то проснулись.
Судьба распорядилась по-своему: Семён стал успешным архитектором, специализирующимся на минимализме, а Даша открыла свою студию флористики.
Они живут в любви, и в их доме больше никогда не принимают решений без согласия друг друга.
Справедливость восторжествовала.
Я в этой квартире хозяйка, а не твоя жена, — мать стукнула кулаком по подоконнику