Ей домика в деревне за глаза хватит

— Да поймите вы, — голос матери, доносился из-за тонкой перегородки, отделяющей их «царство» от остальной части квартиры. — Марина одна. Совсем одна.

Ей сорок четыре года, ни котенка, ни ребенка. Зачем ей эта доля? Зачем?

Катя прислушалась.

— Тань, ну как так можно? — тихо спросила бабушка. — Она же твоя сестра, она здесь выросла.

— И что? — мать не сдержалась. — Выросла и хватит! Ей домика в деревне за глаза хватит. Свежий воздух, грядки, тишина.

А у нас тут Катя! Ей тридцать два, она в одной комнате с нами спит! Ей жизнь устраивать надо.

Вы же не хотите, чтобы внучка до старости на раскладушке куковала?

Перепишите свою часть на меня. Так будет справедливо. Марина обойдется.

— Нехорошо это, Танюша, — подал голос дед. — Ох, нехорошо. Марина работает, копейку в дом несет. Куда ты ее выживаешь?

— Я не выживаю, я о будущем думаю! — отрезала Татьяна. — О Катьке! О семье!

А Марина… она как перекати-поле. Пустоцвет. Ей много не надо.

Кате вдруг стало невообразимо стыдно. Она резко толкнула дверь в комнату.

— Я пришла, — сухо бросила девушка, не глядя на мать.

Татьяна, сидевшая на краю кровати, быстро поправила халат и натянула на лицо привычную маску усталой мученицы.

— Ой, Катюша, — запричитала она. — Заходи, доченька. Тяжелые пакеты? Опять все сама, все на себе…

А я вот с родителями беседую, о ремонте думаем.

— Я слышала, о каком «ремонте» вы беседуете, — Катя прошла к столу и начала выкладывать продукты. — Мам, тебе не стыдно?

— А чего мне стыдно должно быть? — мать мгновенно ощетинилась. — Я о тебе пекусь!

Отец твой вон, только рассуждать может. А я все в дом, все для тебя!

Отец даже не повернул головы. На экране шло какое-то ток-шоу, и он только громче прибавил звук.

— Опять воруют, — пробасил он, не обращая внимания на перепалку. — Слышишь, Тань? Опять миллиарды вывели. А мы тут копейки считаем!

— Вот! — мать торжествующе указала на него пальцем. — Видишь? В такой обстановке живем. Никакой поддержки от него.

Всю жизнь на одну зарплату воспитателя в детском саду. Что толку с твоего отца? Никакого! У него вечно заказов нет!

— Заказы есть, — произнесла Катя. — На стройке за углом электрики нужны. На замену проводки в офисном центре — нужны. Ты же сам видел объявление, пап.

Николай нехотя повернулся на бок.

— Катя, ты жизни не знаешь. Там обман один. Отработаешь месяц, а тебе скажут: «Извини, парень, денег нет».

Я в эти игры не играю. Я мастер с огромным опытом, мне официальный оклад нужен. И уважение! А за гроши я спину гнуть не нанимался.

— Лучше на диване лежать и каналы щелкать? — Катя неожиданно разозлилась.

— Ты мать не трогай, — огрызнулся отец. — И меня не учи. Мать у тебя святая женщина, тридцать лет в садике детей терпит за крошечную зарплату.

А то, что мы в коммуналке… Так время такое было. Не всем воровать дано.

Катя промолчала. Она знала, что этот разговор ни к чему не приведет. Каждый раз одно и то же.

Вечером на кухне Катя столкнулась с Мариной. Тетя стояла у плиты, помешивая что-то в маленькой кастрюльке.

В свои сорок четыре она выглядела старше — серый цвет лица, усталые глаза, вечно повязанный на плечах старый пуховый платок.

Тетка почему-то постоянно мерзла.

— Катюш, будешь суп? — тихо спросила та. — Я жиденький сварила, на курином крылышке.

— Спасибо, Марин, я не голодна.

Катя подошла к раковине, чтобы вымыть чашку.

— Ты это… не слушай мать, — Марина не поднимала глаз от кастрюли. — Она не со зла. Просто нервы у нее. Жизнь не сложилась, вот и ищет виноватых.

— Ты все слышала? — Катя замерла.

— А как тут не слышать? Стены-то из картона. Слышу, как отец вздыхает, как мать таблетки ищет.

И как Таня меня в деревню выпроваживает — тоже слышу.

Марина горько усмехнулась.

— Я ведь ей никогда не мешала, Кать. И замуж не вышла, потому что все думала — как я родителей оставлю? Им же помогать надо.

Бабушка твоя вон, до сих пор в общежитиях полы моет, хотя ноги едва ходят. И я все, что зарабатываю, в общий котел отдаю.

— Почему ты не уедешь? — Катя посмотрела на тетю. — Сняла бы комнату, хоть маленькую, но свою. Где никто не будет в рот заглядывать.

— А на что снимать? Зарплата у меня в библиотеке — сама знаешь какая. Едва на еду да на лекарства родителям хватает.

Я ведь, когда ты маленькая была, тебе со своих премий на сапоги откладывала. Помнишь?

Катя помнила. Помнила, как в девяностые собирала бутылки в парке, чтобы купить булочку в школьном буфете, потому что родители считали, что «государство должно обеспечить», а оно не обеспечивало.

Помнила, как Марина тайком совала ей в карман шоколадки, которые ей дарили читатели.

— Помню, Марин. Прости их. Они ведь не от большого ума…

— Да я не сержусь, — Марина вздохнула, выключая газ. — Просто обидно. Столько лет вместе, а теперь я — «пустоцвет».

Катя уходила на работу рано, приходила поздно. Она работала менеджером в логистической компании, хваталась за любые переработки.

Каждый заработанный рубль она делила: часть — матери «на хозяйство», часть — в неприкосновенный запас на покупку своего жилья.

Ей было тридцать два. У нее не было парня, не было подруг, с которыми можно было бы сходить в кафе. Она сознательно обрезала все связи, потому что так проще…

— Кать, ты чего такая хмурая? — спросила как-то мать, когда они вдвоем чистили картошку на общей кухне. — Вон, у соседей племянник приехал, симпатичный парень. Может, познакомишься?

— И куда я его приведу, мам? — Катя зло кромсала картофелину. — На раскладушку рядом с вашим диваном?

Или мы вчетвером будем в одной комнате сидеть, слушать, как папа телевизор ругает?

— Ну зачем ты так… Люди и в худших условиях живут. С милым рай и в шалаше.

— Это в шалаше рай, а в коммуналке с родителями — это измывательство, — отрезала Катя. — Я не хочу никого заводить, пока у меня не будет своего угла. Не хочу плодить нищету.

— Ишь ты, какая гордая! — мать обиженно поджала губы. — Мы тебя вырастили, выкормили, образования дали… А теперь мы — «нищета»? Мы честные люди!

— Честные, мам. Но папа мог бы работать. Ты могла бы найти место получше, чем этот садик на окраине. Но вам так удобнее. Вам удобнее быть жертвами обстоятельств.

— Да как ты смеешь! — мать бросила нож в раковину. — Я всю жизнь копейки считала, чтобы ты одета была не хуже других! Я у матери своей деньги брала, когда нам есть нечего было!

— Вот именно! — выкрикнула Катя. — Ты у бабушки брала! Которая в семьдесят лет полы моет! Тебе не стыдно было брать у стар..ухи, когда у тебя под боком здоровый мужик на диване лежал?

В кухню медленно забрел отец.

— Чего орете? — буркнул он. — Телевизор не слышно. Опять Катька права качает?

— Да вот, — всхлипнула Татьяна. — Говорит, что мы лод..ыри. Что жизнь ее загубили.

Николай подошел к плите, заглянул в пустую кастрюлю.

— Кать, ты бы помалкивала. Ты в нашей квартире живешь. На нашем месте. Ишь, капиталистка выискалась.

Деньги копишь? Копишь, я знаю. А мать вон в старых сапогах ходит.

— Общее? — Катя горько рассмеялась. — У нас общее только у…божество.

— Вот, подписывайте здесь и здесь, — приговаривала ее мать. — Нотариус сказал, что так будет проще. Марина потом не сможет оспорить.

— Таня, — голос деда дрожал. — Но мы же договорились… Мы сначала с Мариной поговорим.

— О чем с ней говорить? Она блаженная. Скажет: «Ой, делайте как хотите».

А потом появится какой-нибудь ухажер на старости лет и выпишет ее вместе с вами на улицу. Подписывайте, я сказала!

Катя влетела в комнату. На столе лежали бумаги, дед держал в руках ручку. А бабушка сидела в углу, прижав платок к глазам.

— Отдай ручку, дед, — Катя подошла и твердо забрала ручку из его рук. — Не вздумайте ничего подписывать!

— Катя, выйди! — мать вскочила с места. — Это не твое дело! Это наше семейное!

— Ваше семейное? — Катя посмотрела на мать и стукнула кулаком по столу. — Ты решила обокрасть собственную сестру, прикрываясь моим именем?

— Я для тебя стараюсь! — мать попыталась выхватить бумаги, но Катя оттолкнула ее руку.

— Для меня? Мне не нужна квартира, купленная такой ценой. Мне вообще от вас ничего не нужно.

Знаешь, почему я до сих пор здесь? Потому что мне было вас жалко. Я думала: как же они без моей части зарплаты?

Как они коммуналку оплатят? Что они есть будут?

Отец поднялся с дивана, выключая телевизор.

— Ты на мать голос не повышай. Она мать. Она тебе жизнь дала.

— Дала жизнь и заперла ее в этом склепе! — Катя сорвала бумаги со стола и в два движения разорвала их. — Хватит.

— Что ты наделала! — мать бросилась собирать обрывки. — Это же деньги! Это жилье!

— Даром оно мне не нужно, — Катя бросилась к шкафу и начала швырять свои вещи в старую спортивную сумку.

— Ты куда? — отец опешил. — Кать, ты чего?

— Ухожу. Сниму комнату. Сниму койку в хостеле — мне плевать. Я больше не дам вам ни копейки. Ни на «хозяйство», ни в «общий котел»!

Раз вы такие честные и гордые — живите сами.

Папа, ищи работу. Электрики, говорят, востребованы.

Мама, ищи подработку.

А Марину оставьте в покое!

— Да ты пропадешь одна! — закричала мать. — Вернешься через неделю, прощения просить будешь!

Катя застегнула молнию на сумке и посмотрела на бабушку и дедушку — те сидели неподвижно.

— Не вернусь, — тихо сказала она. — Я лучше на улице спать буду, чем здесь, рядом с вами!

Она вышла из комнаты и нос к носу столкнулась с тетей.

— Катюш, не уходи…

Катя остановилась, достала из кармана куртки конверт и сунула его тетке в руки.

— Здесь деньги, которые я на этот месяц отложила. Это тебе. Купи себе что-нибудь. И ни в коем случае не отдавай им. Слышишь?

— Слышу, — Марина прижала конверт к груди. — Спасибо тебе.

— Прощай, Марин…

Через полгода Катя уже уверенно стояла на ногах — работать продолжала, жила в небольшой, но квартире, а не комнате.

Ее родители и не думали искать подработку, продолжая жить на скромные пенсии стариков да небольшую зарплату Марины.

Тетка Катина тоже не съехала, ей не позволила совесть. Как она родителей бросит?