Маму у себя поселили

— Не лги. Ты сама ждешь, когда это закончится. Чтобы вздохнуть свободно…
Катя присела рядом.
— Я не жду этого, мам. Я жду твоего понимания, хоть раз в жизни. Просто скажи: «Катя, я горжусь тобой». Или «Катя, я была неправа». Неужели

это так сложно?
— Я не умею по-другому.
— Ты только посмотри на это, Катерина! — Зоя Никитична замерла посреди гостиной, брезгливо указывая кончиком своей трости на ковер. — Ковер из синтетики? В твоем-то возрасте?

Неужели за восемь лет, что мы не виделись, ты так и не научилась отличать достойные вещи от непонятно чего?

Катя глубоко вздохнула.

— Мам, этот ковер гипоаллергенный. У Олега на шерсть реакция, ты же знаешь.

И вообще, давай сначала вещи разберем, а потом будем интерьер обсуждать. Ты только с поезда.

— Олег, Олег… — мать поправила на плечах старомодную, но безупречно чистую шаль. — Вечно ты подстраиваешься.

Твой отец тоже был таким — бесхребетным. Плыл по течению, пока я тащила на себе весь дом. И ты туда же.

Глаза его, лоб его… Неужели нельзя было хоть каплю моего характера унаследовать?

— Твоего характера во мне хватит на троих, поверь, — буркнула Катя, проходя вглубь комнаты. — Проходи в свою спальню, я там все подготовила. Окна выходят во двор, там тихо.

— Тихо? — Зоя Никитична последовала за дочерью, недоверчиво постукивая тростью по паркету. — Тишина — это предвестник кладбища, Катя.

В моем возрасте нужно бояться не шума, а забвения! Но ты, конечно, об этом не думаешь. Тебе лишь бы мать с глаз долой убрать, подальше!

Катя поставила коробку на кровать и повернулась к матери. В свои восемьдесят три она выглядела пугающе бодро: спина прямая, взгляд цепкий, колючий, выискивающий малейший изъян в окружающем пространстве.

— Мам, давай договоримся на берегу, — Катя кашлянула. — Мы не жили вместе много лет. У нас с мужем свой ритм, свои привычки.

Я забрала тебя, потому что тебе тяжело одной, и мне не все равно. Но если ты начнешь отравлять нам жизнь своими замечаниями, я найду тебе отличный пансионат. С медицинским уходом и очень качественными коврами. Ты меня поняла?

Мать поджала губы.

— Угрожаешь матери? — спросила она. — После всего, что я для тебя сделала? Ростила, учила, ночи не спала… А теперь — в пансионат? Как ненужную ветошь?

— Я не угрожаю, я обозначаю границы. Иди отдыхай, мама. Обед будет в два.

Катя вышла из комнаты, прикрыв дверь, прислонилась к стене в коридоре и закрыла глаза.

Детство у Кати было не то, чтобы счастливым: мама, всегда знающая, «как надо», и отец — тихий, незаметный человек, который, кажется, всю жизнь извинялся за то, что просто существует.

Мать вышла за него в двадцать шесть, в последний вагон прыгнула, лишь бы не остаться одной. И всю жизнь потом мстила ему и дочери за свой «неудачный» выбор.

— Кать, ты как? — из кухни вышел Олег, вытирая руки полотенцем. — Слышу, первый раунд уже состоялся?

— Она не меняется, Олег. Ковер не тот, лицо мое не то, характер папин… Господи, я ведь только полчаса назад ее в дом завела.

Олег подошел и обнял жену за плечи.

— Она старый человек, Катюш. Ей страшно. Она привыкла все контролировать, а сейчас чувствует, что теряет почву под ногами.

— Ей не страшно, ей властвовать хочется, — Катя горько усмехнулась. — Знаешь, что самое обидное? Завтра придут гости, и она будет расплываться в улыбке, будет рассказывать, какая я у нее умница, какая успешная.

А как только дверь закроется, она мне скажет, что мой успех — это просто случайность и заслуга ее правильного воспитания.

На следующий день, как и предсказывала Катя, в доме собрались старые друзья семьи. Зоя Никитична сидела во главе стола в своем лучшем шелковом платье.

— Ой, Зоя Никитична, как же вам повезло! — щебетала соседка, тетя Люся. — Такая дочка внимательная, все для мамы. И квартира какая просторная!

— Да, Люсенька, — Зоя Никитична милостиво кивнула. — Катя у меня всегда была способной девочкой. Я вложила в нее всю душу.

Помню, как заставляла ее уроки переделывать по пять раз, пока идеально не будет. Вот и результат — директор фирмы!

Без моего контроля она бы и половины не добилась. Правда, Катенька?

Катя, расставлявшая тарелки с десертом, замерла.

— Конечно, мама. Твой контроль был просто необходим. Особенно когда ты мои дневники читала и критиковала за «недостаточную глубину мыслей».

Гости неловко рассмеялись, приняв это за шутку. Зоя Никитична прищурилась.

— Глубина мыслей — это то, чего тебе до сих пор не хватает, дорогая. Вот, например, телефон, который ты мне купила. Зачем там столько кнопок? Или это чтобы я лишний раз тебе не звонила, потому что не разберусь?

— Мам, это самый простой смартфон. Я тебе все объясню вечером.

— Вечером ты будешь занята своим Олегом или отчетами. Вот посмотришь, Люся, — обратилась она к соседке. — Бросят они меня тут.

Современная молодежь совсем не ценит корни. Все бегут куда-то, все им мало…

Когда гости наконец разошлись, Катя начала убирать со стола. Зоя Никитична не уходила к себе, она сидела в кресле, наблюдая за дочерью.

— Почему ты не испекла пирог сама? — вдруг спросила мать. — Купила в кулинарии. Это неуважение к гостям.

— Мама, я работаю по десять часов в сутки. У меня нет времени на выпечку. И пирог был очень вкусный, всем понравился.

— «Вкусно» — это когда с душой. А у тебя все неправильно. И в доме у тебя так же! Ты и с детьми так же будешь?

Ах, ну да, детей-то у нет. Все карьеру строила? Стакан воды теперь подать некому будет.

Катя резко поставила стопку грязных тарелок на стол.

— Хватит! Пожалуйста, просто замолчи! Ты пришла в мой дом и с первого дня только и делаешь, что ищешь, во что бы плюнуть.

Тебе не нравится еда, не нравится мебель, не нравится моя жизнь. А ты сама-то была счастлива? Ты отца любила? Хоть один день ты прожила не в злобе на весь мир за то, что он не такой, как ты нарисовала в своей голове?

Зоя Никитична побледнела.

— Как ты смеешь… Как ты смеешь попрекать меня отцом? Я жизнь на него положила! Я терпела его никчемность, чтобы у тебя была полноценная семья!

А ты… ты такая же неблагодарная, как и он. Он тоже молчал и смотрел на меня этими своими коровьими глазами, когда я пыталась сделать из него человека.

— Ты не человека из него делала, мама. Ты его пилила! И меня пилишь всю жизнь. Зачем? Чтобы на моем фоне казаться самой себе идеальной?

Мать резко встала, опираясь на трость.

— Я пойду к себе. Мне плохо в этом доме. И запомни, Катерина: когда меня не станет, ты все отдашь, чтобы услышать мой голос. Но будет поздно!

***
Отношения с матерью с каждым днем становились все хуже и хуже. Катя старалась уходить на работу пораньше, возвращалась поздно. Олег взял на себя основное общение с тещей, проявляя поистине ангельское терпение.

Как-то вечером Катя застала мать на кухне.

— Почему в темноте? — тихо спросила Катя, включая бра над столом.

— Знаешь… — неожиданно начала мать. — Я сегодня во сне видела костлявую… Она стояла в углу моей комнаты. Такая серая, без лица, с косой… И я поняла, что у меня совсем не осталось времени…

Катя почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Мам, ну что ты такое говоришь… Это просто сон. Ты еще всех переживешь!

— Не лги. Ты сама ждешь, когда это закончится. Чтобы вздохнуть свободно…

Катя присела рядом.

— Я не жду этого, мам. Я жду твоего понимания, хоть раз в жизни. Просто скажи: «Катя, я горжусь тобой». Или «Катя, я была неправа». Неужели это так сложно?

— Я не умею по-другому, — вдруг призналась мать. — Моя мать меня никогда не хвалила. Она говорила: «Если похвалишь — испортишь. Ребенок должен знать свои недостатки, чтобы их исправлять».

Я хотела, чтобы ты была лучшей. Чтобы тебя никто не мог упрекнуть в том, в чем упрекали меня.

— В чем же тебя упрекали?

— В том, что я «пустоцвет». Что вышла замуж не по любви, что ни как женщина, ни как личность не состоялась…

Я думала, если у тебя будет образование, деньги, статус — ты будешь защищена… Мне страшно, доченька.

Мне так страшно уходить в эту пустоту, зная, что ты меня ненавидишь…

— Я тебя не ненавижу, — Катя накрыла руку матери своей ладонью. — Я просто очень на тебя обижена. До сих пор.

Но я здесь, я забрала тебя не из чувства долга, а потому что… потому что ты моя мать. Какой бы ты ни была.

— Правда?

— Правда, мам. Но давай договоримся: больше никаких разговоров про моего отца и мою никчемность. Я такая, какая есть. И я не самая плохая дочь, поверь.

Зоя Никитична молчала долго. А потом медленно кивнула.

— Хорошо. Я постараюсь. Но ковер все равно… — она осеклась и слабо улыбнулась. — Ладно, ковер оставим в покое.

Следующий месяц прошел на удивление спокойно — скан…далов не было, хотя мать периодически не выдерживала и вставляла едкие замечания.

Они начали разговаривать, не о делах и деньгах, а о прошлом. Зоя Никитична рассказывала о своей молодости, о том, как трудно было в послевоенные годы, как она боялась голода и нищеты. Катя слушала и понимала, откуда в матери эта жажда контроля.

Однажды в воскресенье Катя решила испечь пирог. Тот самый, яблочный, по рецепту, который мать когда-то записывала в свою тетрадку.

— Ну, посмотрим, что ты тут наваяла, — Зоя Никитична подошла к духовке, когда по квартире поплыл аромат корицы и печеных яблок.

Катя достала противень и поставила его на стол. Пирог получился румяным, пышным.

— Садись чай пить, мама.

Мать отрезала кусочек, долго жевала, прикрыв глаза. Катя замерла, ожидая вердикта.

— Сахара маловато, — наконец сказала Зоя Никитична. — И муку надо было просеять дважды. Но…

— Но?

— Но у тебя получилось лучше, чем у меня. Ты хорошая дочь, Катерина. Намного лучше, чем я заслужила. И отец твой… он бы тобой гордился.

Он всегда говорил, что ты в меня красотой пошла, а в него — сердцем. Я тогда злилась, а теперь вижу — он был прав.

У Кати перехватило дыхание.

— Спасибо, мама. Мне важно было это услышать.

— Все, хватит сантиментов, — Зоя Никитична снова напустила на себя строгий вид. — Неси варенье, пирог суховат. И убери крошки со стола, развела тут беспорядок!

Катя улыбнулась. Дождалась… На шестом десятке она дождалась похвалы от мамы…

Зоя Никитична прожила в доме дочери еще два года. Когда матери не стало, Катя долго сидела в ее комнате, перебирая те самые старые фотографии.

Наверное, маму она все-таки любила. По крайней мере, теперь она по ней… Тосковала.