Автобус не приходил уже двадцать минут. Лера переступила с ноги на ногу и покрепче прижала к себе пакет с пледом — толстым, из небеленой шерсти, купленным сегодня утром в магазине на Профсоюзной.
Старый плед она выбросила неделю назад, и это было первое за долгое время решение, которое она приняла только для себя.
Дочь с раннего утра уехала к бабушке в Подмосковье, и впереди маячили два дня тишины, раскладывания мыслей по полочкам и, возможно, кофе без спешки.
Апрельский ветер задирал полы куртки и трепал волосы. Лера зажмурилась.
Машина не затормозила — она вошла в бордюр передним колесом и встала поперек обочины так, словно водитель целился именно в эту остановку.
Их семейный «Тигуан».
Демьян вышел из машины и не поздоровался.
— Ключи от дачи. Давай сейчас.
Лера успела заметить на переднем сиденье женщину в пальто цвета верблюжьей шерсти. Та смотрела сквозь стекло с выражением человека, пришедшего на инвентаризацию.
Волна тяжелых, слишком сладких духов накрыла Леру даже сквозь уличный ветер. Она взяла пакет в другую руку.
— Какие ключи?
— Не прикидывайся. — Демьян шагнул ближе и взял её за локоть. — Я сказал: от дачи.
Прожитые вместе десять лет Лера иногда сравнивала с кредитом, по которому платила исправно, а процент всё равно рос. Ипотека за квартиру на Нагорной — её, выплаченная на треть из её зарплаты учителя черчения.
Машина — тоже её, хотя рулил в основном он. Дача под Наро-Фоминском принадлежала маме: участок с гортензиями и старой яблоней, который мать получила ещё в советское время и переоформила на себя задолго до того, как Лера вышла замуж.
Демьян об этом знал. Он просто не думал, что Лера об этом помнит.
После последнего скандала — когда он в лицо кричал ей, что она «пустоцвет» и что нашёл себе кого-то моложе и «живее», что она не смогла родить второго ребёнка, что он «выслужил» своё за эти годы, — Лера не плакала. Она сварила чай, вымыла кружку и легла спать.
Горевать не было сил, а злость отложилась куда-то на потом, как немытая посуда, которую рано или поздно всё равно придётся отдраить.
Теперь «потом» явилось лично. В пальто цвета верблюжьей шерсти и с чужими духами.
Лера молча повернулась в сторону дома. Не торопясь, без объяснений.
— Ты куда пошла? — Демьян дёрнулся следом. — Я с тобой разговариваю.
За спиной Леры скрипнула дверца машины. Женщина тоже вышла и пошла следом — на каблуках, неловко, по раскисшему апрельскому асфальту.
В подъезде на третьем этаже Лера остановилась, развернулась и достала телефон из кармана.
— Ты что делаешь? — Демьян поднялся на ступеньку ниже и смотрел снизу вверх с видом человека, у которого кончается терпение. — Я же по-хорошему прошу.
— По-хорошему — это как?
— Отдай ключи, и я уеду. Дача — половина моя по закону, я имею право распоряжаться.
Женщина в пальто стояла у лестничного пролёта чуть поодаль. Лера скользнула по ней взглядом — та держалась отдельно, но слушала внимательно.
— Ты имеешь право, — согласилась Лера ровно. — Только давай уточним, на что именно.
Она нашла номер матери и включила громкую связь. Гудки в эхе подъезда прозвучали неожиданно гулко.
— Лерочка? — Мать сняла трубку быстро.
— Мам, тут Демьян говорит, что дача принадлежит ему наполовину. Объясни ему, пожалуйста, кто собственник по документам.
Пауза была короткой.
— Я собственник. Участок мой, дом мой, Демьян там никогда не был ни дольщиком, ни совладельцем.
Он там вообще никто. Пусть свидетельство попросит показать, если не верит.
Лера убрала телефон. Смотрела на мужа.
Демьян стоял и молчал дольше, чем обычно. Самоуверенность сползала с него медленно — как штукатурка после сырой зимы.
Женщина в пальто смотрела на него иначе, чем у машины.
— Подожди, — произнесла она наконец, и в голосе у неё было что-то острое. — Ты говорил, что у тебя есть дача. Что мы туда переедем на лето.
Что ты уже всё оформил.
— Это не так просто объяснить…
— Это просто объяснить, — перебила она. — Ты или соврал, или сам не знал, что у тебя нет ничего. Одно другого не лучше.
— Подожди, Рита…
— Не жди меня. — Она застегнула верхнюю пуговицу пальто. — Ты обещал мне дом, ребёнка, новую жизнь. Я бросила место в агентстве ради тебя.
Ради твоих разговоров про загородный дом и про то, что у тебя всё есть. — Она не повышала голос, только вдавливала слова как кнопки. — А у тебя за душой одни долги по кредиткам. Я права?
Демьян не ответил.
Лера наблюдала, как в этой женщине сталкиваются гнев и что-то похожее на стыд: не за себя — за то, что дала себя провести. Рита не была ей врагом.
Рита была таким же обманутым человеком, только с другой стороны.
— Поехали! — сказала Рита. — Высадишь у метро.
— Рита, да подожди ты…
— Демьян. — Лера произнесла его имя спокойно, и он замолчал. — Ключи от машины на вахте оставишь. Машина оформлена на меня.
Он всё же поехал на дачу. Видимо, решил, что мать Леры — пожилая женщина с гортензиями — не та преграда, о которую стоит беспокоиться.
Ошибся.
Мать стояла у калитки в цветастом платке и поливала клумбу с видом человека, которому некуда торопиться и нечего бояться. Когда машина притормозила у забора, она поставила лейку на землю и скрестила руки.
— Здравствуй, Демьян.
— Здравствуйте. — Он вышел из машины один: Рита осталась внутри с закрытым лицом. — Я за вещами. За техникой, которую сам покупал.
— Техника в доме, дом мой, вещи твои я в коридор вынесу. Сам забирай с порога.
За калитку не зайдёшь.
— Это незаконно, я имею полное право…
— Судья решит, что законно. — Мать не двигалась с места. — А пока суд да дело — стой там, где стоишь. Дочка звонила, рассказала, что ты удумал.
Чужим добром распоряжаться — последнее дело.
Демьян ударил ладонью по капоту собственной машины и начал кричать что-то про «закомплексованную» Леру, про то, что она «старая» и сама виновата, что он ушёл, что она «заморозила» семью и держится за свою правоту как за единственное имущество.
Из окна дома выглянула дочка Леры и Демьяна. Она смотрела на отца снизу вверх и не двигалась долго, пока тот метался вдоль забора.
Потом вышла на крыльцо, спустилась по ступеням и прошла через двор к воротам. Закрыла их изнутри на щеколду.
Стояла у калитки и не уходила, пока машина не развернулась.
Лера вернулась в квартиру в начале девятого.
Здесь было тихо так, как бывает только в пустом жилье, где никто не ждёт и не требует. Она разулась в прихожей, повесила куртку и прошла на кухню.
Поставила чайник. Достала из пакета плед — тот самый, новый, из небеленой шерсти — и положила его на диван в зале.
Телефон мигнул сообщением. Демьян.
Что-то длинное, заглавными буквами в середине.
Она открыла сообщение, прочла до половины и закрыла. Нашла в настройках нужную кнопку.
Заблокировать.
Чайник забурлил.
Лера налила кипяток в кружку и встала у окна. За стеклом Нагорная улица жила своим апрельским вечером: кто-то нёс пакеты из «Пятёрочки», кто-то курил у подъезда напротив, в луже у бордюра дрожало отражение фонаря.
Всё на своих местах. Всё без неё.
Она отпила чай и подумала, что завтра надо позвонить Насте. Спросить, как та.
Сказать, что всё хорошо. Не соврать при этом ни слова.
– Тетка тебе дороже родной матери! – недовольно выговаривала токсичная родительница