Вовремя приехали на дачу

Оля смотрела в окно автомобиля на проплывающие мимо заснеженные поля и никак не могла избавиться от странного чувства, которое поселилось в груди ещё утром, когда Николай объявил о поездке на дачу. Она не хотела ехать, хотя не могла объяснить почему.

Просто что-то внутри неё сопротивлялось, словно невидимая рука мягко, но настойчиво удерживала её дома.

— Трубы могут разморозиться, — сказал Николай, когда она попыталась предложить отложить поездку. — Помнишь, что было три года назад у Сергеевых? Весной полдома затопило.

Оля помнила. Она кивнула и пошла одеваться, выбрав по привычке городские туфли вместо тёплых сапог, потому что Николай обещал, что они пробудут на даче не больше часа.

Сорок километров от Костромы до их садового товарищества машина преодолела за пятьдесят минут. Просёлочная дорога петляла между сосен, снег скрипел под колёсами, из радио негромко лилась музыка.

Николай вёл молча, сосредоточенно глядя на дорогу, и Оля была благодарна ему за это молчание, потому что тревожное чувство не отпускало её, и она не знала, как о нём рассказать.

Когда они свернули к воротам их участка, Оля сначала не поняла, что видит. Две маленькие фигурки стояли посреди двора, неподвижные на фоне белого снега.

Оля подалась вперёд, вглядываясь сквозь лобовое стекло, и сердце её сжалось, потому что она узнала эти фигурки.

Это были её внуки. Серёжа, которому недавно исполнилось восемь, и пятилетняя Полина.

Они стояли на морозе в одних свитерах, без курток, без шапок, без варежек. Из дома доносилась громкая музыка, тяжёлые басы сотрясали стёкла в старых рамах, а дверь была закрыта.

Николай резко затормозил, и Оля выскочила из машины, не застегнув пальто, не думая о том, что снег тут же набился в её уги.

Она бежала к детям, и каждый шаг давался ей с трудом, потому что ноги проваливались в сугробы, а расстояние до внуков казалось бесконечным.

Серёжа обернулся на звук её шагов. Губы у мальчика посинели от холода, а в глазах не было ни слёз, ни испуга, только странная, недетская усталость, которая напугала Олю больше, чем всё остальное.

— Серёженька, — выкрикнула она, опускаясь перед ним на колени и обнимая обоих детей сразу. — Вы давно здесь стоите? Где ваши куртки?

Полина не ответила, потому что она мелко дрожала всем телом и, кажется, не могла разжать челюсти. Серёжа посмотрел на бабушку и сказал ровным, спокойным голосом, от которого у Оли похолодело внутри:

— Мама сказала нам выйти погулять. Давно.

За три недели до этого дня Оля позвонила сыну в субботу вечером, просто чтобы узнать, как у него дела.

Дима ответил после седьмого гудка, и голос его звучал глухо, словно он говорил из-под воды.

Оля сидела на кухне их костромской квартиры, где прожила с Николаем почти тридцать лет, и смотрела на фотографию внуков, которую она прикрепила магнитом к холодильнику.

На снимке Серёжа держал удочку, а Полина стояла рядом в жёлтом сарафане, и оба они смеялись так, как смеются только счастливые дети.

— Всё нормально, мам, — сказал Дима. — Работы много, отчётный период.

— А Лена как? Внуки?

— Все здоровы. Мне пора, совещание начинается.

Оля хотела задать ещё несколько вопросов, но сын завершил разговор.

— Что? — спросил Николай.

— У меня плохое предчувствие. Дима какой-то странный.

— Не выдумывай. Он устаёт, наверное.

Ты сама говорила, что у них в компании реорганизация идёт.

Теперь, стоя на коленях в снегу и обнимая замёрзших внуков, Оля понимала, что её тревога была не напрасной. Она чувствовала, что с Димой что-то происходит, просто не могла облечь это чувство в слова.

Николай подбежал к ним и, не говоря ни слова, поднял Полину на руки. Девочка была такой лёгкой, что Оля испугалась ещё сильнее, потому что вспомнила, какой тяжёленькой и тёплой Полина была летом, когда они катали её на качелях здесь же, на даче.

— В машину, — сказал Николай коротко. — Быстро.

Оля взяла Серёжу за руку и повела к автомобилю. Мальчик шёл послушно, механически переставляя ноги, и его пальцы в её ладони были ледяными.

Николай усадил Полину на заднее сиденье, включил печку на полную мощность и снял с себя тёплую куртку, чтобы укутать внучку. Оля отдала своё пальто Серёже, и мальчик закутался в него молча, без благодарности, без слов, только прижался к сестре и обнял её одной рукой.

— Сидите здесь, — сказала Оля, стараясь, чтобы её голос звучал спокойно. — Никуда не выходите. Мы сейчас вернёмся.

Серёжа кивнул, не глядя на неё.

Оля закрыла дверь машины и повернулась к дому. Музыка продолжала грохотать, басы ударяли в уши, и Оля чувствовала их всем телом.

Николай уже стоял у двери и колотил в неё кулаком.

— Лена! — кричал он. — Открывай! Слышишь меня?

Оля подошла к нему и встала рядом. Она видела, как напряглись желваки на лице мужа, как побелели костяшки его пальцев от ударов по дереву, и понимала, что должна удержать его от того, что он мог сделать в следующую минуту.

— Коля, — сказала она тихо. — Спокойно.

Николай не ответил и ударил в дверь плечом, но она не поддалась, потому что он сам ставил её пятнадцать лет назад и делал это на совесть.

— Обойду к окну, — сказал он сквозь зубы.

Но обходить не пришлось, потому что дверь распахнулась изнутри.

На пороге стояла Лена.

Оля не сразу узнала свою невестку, потому что женщина перед ней мало походила на ту скромную девушку в синем платье, которую Дима привёл знакомиться с родителями девять лет назад. Лена была в тонком домашнем платье, босиком, несмотря на холод, тянувшийся из открытой двери.

Волосы её были растрёпаны, а от неё самой пахло вином и сигаретами так сильно, что Оля невольно отступила на шаг.

— О, — сказала Лена, и губы её растянулись в кривой улыбке. — Свёкры пожаловали. Какая честь.

За её спиной Оля увидела чужих людей в своём доме. Мужчина в расстёгнутой рубашке сидел на диване, который Оля и Николай купили двадцать лет назад на мебельной фабрике в Костроме.

Две женщины о чём-то смеялись у стола, заставленного бутылками и опрокинутыми стаканами. На полу расплывалось красное пятно от разлитого вина, и Оля подумала о том, что этот пол Николай стелил своими руками, когда Диме было всего пять лет.

— Где куртки детей? — спросила Оля, и голос её сорвался, хотя она изо всех сил старалась держать себя в руках. — Где их вещи?

Лена пожала плечами с нарочитым равнодушием.

— Понятия не имею. Где-то валяются.

— Они простояли на морозе несколько часов! — Оля шагнула вперёд, но Николай удержал её за локоть.

— И что? — Лена прислонилась к дверному косяку, скрестив руки на груди. — Подумаешь, постояли немного. Закалка полезна.

Николай заговорил, и голос его дрожал от сдерживаемого гнева.

— Ты понимаешь, что говоришь? Это дети.

Наши внуки. Им пять и восемь лет, на улице минус пятнадцать градусов.

— Вот именно, — Лена подняла палец и погрозила им в воздухе. — Ваши внуки. Дети вашего замечательного сына.

А ваш сын, между прочим, бросил меня. Ушёл.

Оставил с двумя детьми и свалил, как последний трус.

Она закашлялась и согнулась пополам, хватаясь за дверной косяк, чтобы не упасть. Одна из женщин в доме крикнула что-то неразборчивое, мужчина на диване даже не повернул головы в их сторону.

Оля смотрела на невестку и не могла поверить в то, что видела. Она вспоминала Лену на свадьбе, счастливую и сияющую, с букетом белых роз в руках.

Вспоминала, как Лена держала крошечного Серёжу в роддоме и говорила: «Спасибо вам за сына, он замечательный человек». Вспоминала семейные ужины, дни рождения внуков, летние недели на этой самой даче, когда они все вместе собирали клубнику в саду и Лена смеялась над шутками Николая.

— Я позвоню Диме, — сказала Оля и отошла к машине, не дожидаясь ответа.

Руки её дрожали, когда она доставала телефон из кармана, и ей пришлось трижды ввести код разблокировки, прежде чем экран загорелся.

Дима ответил сразу, после первого же гудка, словно ждал её звонка.

— Мам? Что случилось?

— Мы на даче, — сказала Оля, и голос её дрогнул. — Серёжа и Полина тоже здесь. Они стояли на улице в одних свитерах, без курток, на пятнадцатиградусном морозе.

А твоя жена в это время пила в доме с какими-то незнакомыми людьми.

Сын молчал так долго, что Оля испугалась, не оборвалась ли связь.

— Мам, — голос Димы упал почти до шёпота. — Я не знал. Клянусь тебе, я понятия не имел.

Она сказала, что повезёт детей к своей матери в Ярославль на выходные.

— Дима, объясни мне, что происходит.

Снова пауза, и Оля слышала, как сын тяжело дышит в трубку.

— Мы разводимся, — сказал он наконец. — Давно уже. Я не хотел вас с отцом расстраивать, думал, что сам со всем разберусь.

— Разберёшься? — Оля почти кричала, хотя понимала, что должна держать себя в руках. — Твои дети чуть не замёрзли насмерть!

— Мам, послушай меня. Пожалуйста.

Увези их к себе домой. Согрей, покорми, уложи спать.

Я приеду через два-три часа, заберу их вещи с дачи и разберусь с Леной.

— А полиция? Мы должны вызвать полицию.

— Я сам вызову. Там есть камеры видеонаблюдения, помнишь?

Отец ставил два года назад. Если записи сохранились, это будет доказательством.

Оля посмотрела на машину, где Серёжа и Полина всё ещё сидели под тёплой курткой Николая, и приняла решение.

— Хорошо, — сказала она. — Мы увозим детей. Приезжай, как сможешь.

Дима приехал в половине седьмого вечера, когда за окнами их костромской квартиры уже стемнело и зажглись фонари на улице.

К этому времени дети спали в спальне Оли и Николая, укрытые тяжёлым лоскутным одеялом, которое Оля сшила своими руками двадцать лет назад, когда Дима был ещё школьником. Полина прижималась к брату во сне, а Серёжа обнимал её одной рукой, словно защищая от чего-то невидимого.

Оля услышала, как хлопнула дверь подъезда, как застучали шаги на лестнице, и открыла дверь, не дожидаясь звонка.

Дима стоял на пороге с тенями под глазами и мокрыми от растаявшего снега волосами. В руках он держал детские куртки, шапки и варежки, которые нашёл на даче.

— Их вещи были в сарае, — сказал он. — Она выбросила их в сарай.

Оля обняла сына, и Дима уткнулся ей в плечо, как делал в детстве, когда приходил домой с разбитым коленом или плохой оценкой в дневнике.

— Заходи, — сказала Оля. — Отец на кухне, ждёт тебя.

Они сели втроём за старый кухонный стол с клеёнкой в мелкий цветочек, который помнил ещё студенческие годы Димы. Николай налил всем чаю из большого фарфорового чайника и придвинул к сыну сахарницу.

Дима обхватил чашку обеими руками, но пить не стал, просто сидел и смотрел на поднимающийся пар.

— Я должен был рассказать вам раньше, — начал он наконец. — Но не хотел, чтобы вы переживали. Думал, что справлюсь со всем сам.

Проблемы с Леной начались два года назад.

— Два года? — переспросил Николай, и в голосе его прозвучало недоверие.

— Да. Она изменилась постепенно, и сначала я не придавал этому значения.

Она стала задерживаться на работе, возвращаться поздно, иногда выпивала по вечерам. Раз в неделю, потом два, потом почти каждый день.

Я думал, что это просто кризис среднего возраста, что пройдёт. Предлагал ей сходить к психологу, уехать в отпуск, начать заниматься чем-то новым.

Она смеялась и отказывалась.

Оля слушала молча, боясь перебить сына.

— Полгода назад я узнал, что она мне изменяет. Мой коллега видел её в ресторане на другом конце города с незнакомым мужчиной.

Я устроил разговор, и Лена даже не стала отпираться. Она сказала, что я достал её своей правильностью, что с детьми никакой жизни, что она хочет свободы и молодости.

— А дети? — голос Николая охрип.

— О детях я думал в первую очередь. Я предложил Лене развод на мирных условиях.

Оставил ей квартиру, сам снял комнату в Заволжском районе. Думал, что так будет лучше для Серёжи и Полины, чтобы они жили в привычной обстановке, рядом со школой и детским садом.

Я забирал их каждые выходные, следил, чтобы всё было нормально.

Дима замолчал и сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

— Видимо, нормально не было. А я ничего не замечал.

Лена решила отомстить мне через детей, и я даже не подозревал, на что она способна.

— Что сказала полиция? — спросила Оля.

— Приезжали на дачу, когда я там был. Зафиксировали всё: состояние дома, бутылки, свидетелей.

Посмотрели записи с камер видеонаблюдения.

— И что на записях?

Дима посмотрел на мать, и Оля увидела, как что-то надломилось в его глазах.

— Всё. Серёжа пытался увести Полину в сарай, но там был замок.

Тогда он снял с себя свитер и надел на сестру поверх её свитера. Ему восемь лет, мам.

Наступила тяжёлая тишина.

— Я подаю на лишение её родительских прав. Адвокат сказал, что с такими доказательствами шансы на успех почти стопроцентные.

— Господи, — прошептала Оля.

— Суд займёт какое-то время, несколько месяцев. Но детей ей больше не отдадут, это точно.

Органы опеки уже в курсе произошедшего, завтра они придут с проверкой к ней в квартиру.

Николай поднялся и подошёл к окну. За стеклом падал снег, тихий и равнодушный, засыпая улицы Костромы белым покрывалом.

— Где она сейчас? — спросил он, не оборачиваясь.

— В отделении полиции. Её задержали за появление в общественном месте в состоянии алкогольного опьянения и за сопротивление при задержании.

До утра продержат там.

— А потом?

— Потом мне всё равно, что с ней будет.

В полночь, когда Николай и Дима всё ещё сидели на кухне и негромко разговаривали о документах и судебных процедурах, Оля зашла в спальню проверить внуков.

Дети спали, свернувшись калачиками под лоскутным одеялом. Полина положила голову на плечо брата, и даже во сне её маленькая рука цеплялась за его рукав.

Оля присела на край кровати, стараясь не разбудить внуков.

Серёжа открыл глаза.

— Бабушка? — прошептал он.

— Тише, маленький. Спи.

— А папа приехал?

— Папа здесь. Он на кухне с дедушкой.

Всё хорошо.

Мальчик помолчал, глядя на Олю своими серьёзными глазами.

— Мы теперь будем жить у вас?

Оля погладила его по голове.

— Пока вы будете жить здесь, с нами. А потом папа заберёт вас домой, в вашу квартиру.

Но мы всегда рядом. Всегда.