— Ключ не поворачивается, мам! Вы что, замок сменили? — я сердито дергала ручку входной двери, удерживая плечом тяжелый чемодан. Из-за двери доносился бубнеж телевизора, но открывать никто не спешил.
Наконец щелкнул засов. На пороге стояла мама в своем парадном сиреневом халате, а из-за ее спины выглядывал парень в серых спортивных штанах и с тарелкой пельменей в руках.
— Ой, Лидочка, а ты почему сегодня? Ты же говорила, что в пятницу возвращаешься, — мама засуетилась, пытаясь загородить собой парня.
— Сегодня и есть пятница, мама. Время — девять вечера. Кто это? — я перевела взгляд на парня. Тот невозмутимо отправил в рот пельмень.
— Это Кирюха, — подала голос из глубины коридора незнакомая девица в коротких шортах. — А вы, собственно, кто?
— Я? Я здесь живу, — я решительно перешагнула порог, заставив маму попятиться. — Мам, что происходит? Откуда в нашей квартире чужие люди?
Мама схватила меня за локоть и потащила на кухню, на ходу оборачиваясь к ребятам:
— Вы кушайте, кушайте, мы сейчас разберемся. Лидочка, пойдем, чайку попьем с дороги.
Я бросила чемодан в коридоре и пошла за ней. Кухня встретила меня горой немытой посуды и запахом пережаренного лука. Мама закрыла дверь на защелку и повернулась ко мне с заискивающей улыбкой.
— Лид, ну ты только не кричи сразу. Ситуация такая… Финансы совсем поджали. Зубной насчитал мне за протезирование сто пятьдесят тысяч. Где мне их взять с моей пенсией?
— Мама, при чем тут твои зубы и посторонние люди в доме?
— А при том! Я сдала твою комнату. Кирилл и Алина — приличные ребята, студенты. Платят хорошо, за два месяца вперед сразу отдали.
Я на секунду онемела. Мой мозг отказывался обрабатывать эту информацию.
— Подожди. Ты сдала мою комнату? А я, по-твоему, где должна жить? На коврике у двери?
— Ну зачем ты утрируешь, — обиделась мама. — У нас же есть прекрасный большой диван в гостиной. Будешь пока там жить. А что такого? Телевизор вечером посмотрим вместе, пообщаемся. А то ты вечно закроешься у себя и сидишь за компьютером.
— Мама, в моей комнате стоят мои вещи! Мой рабочий стол, мой шкаф, моя кровать, в конце концов!
— Да нет там ничего уже, — тихо буркнула мама, отвернувшись к чайнику.
Внутри у меня все похолодело. Я рванула защелку кухни, выскочила в коридор и толкнула дверь своей комнаты. На моей кровати сидела Алина и красила ногти. На моем любимом рабочем столе стоял их зеркальный фотоаппарат и куча какой-то косметики. Моего кресла не было. Моих постеров на стенах — тоже.
— Где мои вещи? — тихо спросила я, чувствуя, как закипает ярость.
— Женщина, вы потише можно? — недовольно сморщился Кирилл, жуя на ходу. — Нам Антонина Петровна сказала, что комната свободна. Мы заехали вчера. Все вопросы к ней.
Я повернулась к маме, которая робко шла за мной по коридору.
— Где. Мои. Вещи.
— Лидочка, ну они на балконе, — пролепетала мама. — Я всё аккуратно сложила в коробки. И пакеты большие купила, плотные. Ничего с ними не сделается, балкон же застекленный!
Я бросилась через гостиную на балкон. Распахнула дверь. Весь пол был забит серыми мусорными мешками и картонными коробками из-под бытовой техники. Мое офисное кресло стояло боком, подперев велосипед. Из одного пакета торчал край моего зимнего пальто.
— Ты сошла с ума, — я повернулась к подошедшей маме. — Ты просто взяла и выкинула мою жизнь на балкон.
— Лида, не драматизируй! — мама сразу перешла в наступление, это была ее обычная тактика защиты. — Что значит «выкинула»? Аккуратно сложить — это выкинуть? Я мать твоя, я взрослая женщина, мне тяжело одной тянуть эту квартиру! Коммуналка растет, лекарства дорогие. Ты мне помогаешь? Три копейки даешь в месяц!
— Я оплачиваю половину счетов и покупаю все продукты, мама! — крикнула я, уже не сдерживаясь. — И я работаю по двенадцать часов, чтобы иметь свой угол!
Из коридора высунулась Алина.
— Слышите, хозяева, вы если орать будете, мы съедем. И деньги вернете. Нам хозяйка тишину обещала. Кирилл вообще-то работает в ночную смену, ему спать надо.
— Никуда вы не съедете, деточки, всё хорошо, — замахала на нее руками мама. — Лида, иди в гостиную, успокойся.
— Нет, это они съедут, — я сделала шаг к девице. — Прямо сейчас. Собирайте свои шмотки и марш отсюда.
— Это еще почему? — Кирилл вышел вперед, вытирая руки полотенцем. — У нас договор. Мы деньги заплатили.
— Договор? С кем? Квартира приватизирована на двоих — на меня и на мать. Моей подписи на вашем договоре нет. Вы находитесь здесь незаконно. Если через полчаса ваших сумок тут не будет, я вызываю полицию. Понятно объясняю?
Кирилл посмотрел на маму. Мама побледнела.
— Лида, ты не посмеешь! Это позор на весь дом! Что соседи скажут? Полицию она вызовет на родную мать!
— На мать я ничего вызывать не буду. Я вызову полицию на посторонних граждан, которые проникли в мою комнату и испортили мое имущество, — я достала мобильный телефон. — Время пошло. Двадцать девять минут.
— Да пошли вы, — зло сплюнул Кирилл. — Алина, собирай сумки. Ну нафиг этот дурдом, сразу видно было, что бабка мутная.
— Кто мутная? — взвилась мама. — Я вам скидку сделала!
— Мама, помолчи, пожалуйста, — оборвала я ее.
Следующие полчаса прошли в гробовом молчании, прерываемом только треском молний на сумках квартирантов. Мама сидела на диване в гостиной и демонстративно пила корвалол, громко вздыхая на всю квартиру. Я стояла в коридоре, скрестив руки на груди, и ждала.
Наконец Кирилл и Алина обулись, подхватили свои баулы.
— Деньги верни, — буркнул парень маме.
Мама поплелась в свою спальню, вынесла пачку купюр и с ненавистью протянула Кириллу.
— Вот, подавитесь. Из-за одной эгоистки нормальные люди страдают.
Когда за ними захлопнулась дверь, мама повернулась ко мне. Глаза ее горели неподдельной злостью.
— Ну что, довольна? Добилась своего? Родную мать без зубов оставила! Да у меня изо рта всё вываливается, мне есть больно! А тебе плевать, ты только о своем комфорте думаешь! Эгоистка, тварь неблагодарная! Я тебя растила, кормила, ночи не спала!
— Мама, прекрати этот концерт, — устало сказала я. — Ты могла прийти ко мне и сказать: «Лида, мне нужны деньги на зубы». Мы бы сели и посчитали. Взяли бы кредит, я бы помогла выплачивать. Но ты предпочла втихаря залезть в мою комнату, перерыть мои личные вещи, выставить их на балкон и заселить чужих людей. Ты понимаешь, что это предательство?
— Какое предательство? Это моя квартира! — закричала мама, топая ногой. — Я тут хозяйка! Я тебя родила!
— Квартира наполовину моя, ее папа на нас двоих оставил. И комната эта моя с десяти лет.
— Да подавись ты своей комнатой! — мама развернулась, ушла в свою спальню и с грохотом закрыла дверь. Шелкнул замок.
Я осталась стоять посреди пустого коридора. Сил не было вообще. Командировка длилась две недели, я почти не спала, мечтала только о горячем душе и своей постели. Вместо этого мне предстояло таскать тяжелые коробки с балкона.
Я прошла в свою комнату. На полу валялся какой-то мусор, на подоконнике остался след от чужого стакана. Я пошла на балкон, взяла первый мешок. Он оказался тяжелым — мама свалила туда мои книги вперемешку с обувью. Один из пакетов порвался, и оттуда посыпались мои нижнее белье и фотографии.
Я села прямо на холодный пол балкона среди этих мешков и заплакала. Не от усталости, а от жуткой, разъедающей обиды. Мой дом, который всегда был моей крепостью, перестал быть безопасным. Мой самый близкий человек отнесся к моим вещам как к хламу, который можно выкинуть ради сиюминутной выгоды.
Кое-как, до двух часов ночи, я перетащила основные коробки обратно. Кровать была голая — матрас мама тоже чем-то заляпала, пришлось перевернуть его другой стороной. Я нашла среди мешков постельное белье, застелила постель и упала без сил.
Утром меня разбудил грохот посуды на кухне. Мама демонстративно гремела кастрюлями. Я оделась и вышла к ней.
— Нам надо поговорить, — сказала я, садясь за стол.
Мама стояла спиной ко мне и резала хлеб. Резала с такой силой, словно пыталась перепилить доску.
— Мне не о чем с тобой разговаривать. Живи как хочешь. Скоро мать на кладбище отнесешь, тогда вся квартира твоя будет, порадуешься.
— Мама, перестань кликушествовать. Давай без этого бреда про кладбище. Сколько тебе точно нужно на зубы? Показывай план лечения.
Мама медленно повернулась. В глазах появился интерес, но она быстро вернула на лицо скорбную мину.
— Я же сказала, сто пятьдесят тысяч. Это со скидкой, у Михаила Ивановича, он у нас в поликлинике принимает.
— Показывай бумагу.
Мама сходила в комнату и принесла помятый листок с печатью частного кабинета. Я изучила строчки. Действительно, сумма была большая, но вполне реальная, если разбить на этапы.
— Значит так, — сказала я, кладя листок на стол. — В понедельник мы идем в банк. Я беру потребительский кредит на себя. Эти сто пятьдесят тысяч. Выплачивать его будем вместе. С тебя — твоя пенсия минус три тысячи на лекарства, остальное доплачиваю я.
Мама шмыгнула носом.
— Ну… так это же мне на жизнь ничего не останется. А кушать я что буду?
— Продукты, как и раньше, покупаю я. Коммуналку тоже беру на себя полностью, пока платится кредит. Но у меня есть два условия.
— Каких еще условия? — насторожилась мама.
— Первое. Ты врежешь в мою дверь нормальный замок, и ключ будет только у меня. Никаких «поливать цветы», «пыль протереть» в мое отсутствие. Моя комната — это моя территория.
Мама поджала губы, но промолчала.
— И второе, — продолжила я. — Если ты еще хоть раз без моего ведома тронешь мои вещи или попытаешься кого-то сюда подселить — я выставляю свою долю квартиры на продажу. Поверь, риелторы с радостью купят комнату в центре города. И жить ты будешь не со студентами, а с какими-нибудь веселыми гастарбайтерами. Ты меня поняла?
Мама посмотрела на меня так, словно впервые увидела. Наверное, она поняла, что маленькая послушная Лидочка закончилась.
— Поняла, — тихо сказала она. — Чай будешь? Я налила.
— Буду, — ответила я, вставая за чашкой. — Наливай.
Мы пили чай в полном молчании. Конфликт был исчерпан, но внутри у меня остался холодный, тяжелый комок. Я знала, что прощу ее — она ведь действительно моя мать, и другой у меня нет. Но я также знала, что с сегодняшнего дня я начинаю копить на первый взнос по ипотеке. Жить в одной квартире с человеком, которому больше нельзя доверять, я не смогу.
Беспутная