Свекровь потребовала отвезти дочь жены к бабушке, чтобы сын завёл своего

— Аня, по-хорошему говорю: отвози Соньку к своей матери в Обнинск. Костик своего ребёнка хочет, а ты ему чужого подсовываешь. Решайся, не тяни.

Анна закрыла крышку ноутбука. За кухонным столом, напротив неё, сидела Галина Андреевна, мать Кости, и доедала вторую порцию салата из чужой тарелки.

Была суббота, июль, обед. Соню Анна с утра отвезла в сад на продлёнку — чувствовала, что разговор будет такой, при котором пятилетнему ребёнку делать нечего. Чувство не подвело.

— Я вам не ослышалась? — спросила Анна ровно.

— Не ослышалась, не ослышалась! — Галина Андреевна махнула вилкой. На запястье звякнул широкий браслет из жёлтого металла, тяжёлый, как кандалы. — Девке пять лет, отец где-то по России катается, алиментов нет. А Костику двадцать девять! Ему своих надо рожать, а не чужих доращивать!

Анна молчала. Смотрела, как свекровь подцепляет огурец.

— Ты пойми, я мать! — Галина Андреевна понизила голос до доверительного. — Я Костеньку одна тянула. И вижу, к чему всё идёт. Он тут у тебя на птичьих правах, при чужом дитё. А я хочу внука. Своего, родного. Не эту вот, — кивок в сторону Сониной табуретки с подушкой-зайцем, — приёмную.

Костя в этот момент изучал что-то в телефоне. Сидел на углу, отвернувшись к окну, большим пальцем гонял ленту вверх-вниз. Когда мать сказала «приёмную», он чуть сильнее ссутулился, но головы не поднял. Статус «активен» у него на экране горел, а в разговоре — нет.

— Костя, — позвала Анна.

— М? — Он не обернулся.

— Твоя мать предлагает отвезти Соню к моей маме. Ты как?

— Ну… мам, ну ты чего, — пробормотал он в стекло. — Зачем сразу так.

— Я по делу говорю! — Галина Андреевна стукнула ладонью по столу. — А ты не мямли! Мужик ты или половик?

Костя встал и вышел на балкон. Закрыл за собой дверь. Закурил.

Анна посчитала про себя. Полтора года Костя живёт в этой квартире. Однушка, сорок два метра, в новом доме на окраине Калуги. Ипотеку Анна закрыла за четыре года — до Кости, ещё когда после первого развода работала на двух фирмах сразу. Четыре миллиона двести, последний платёж в августе позапрошлого. Костя въехал зимой, со спортивной сумкой и удочками в чехле.

За полтора года — ни рубля в коммуналку. Анна не попрекала: само вышло. То «премию задержали», то «маме надо помочь», то «давай в следующем месяце». Чеки она хранила. После первого мужа привыкла хранить всё — переписки, квитанции, скриншоты.

— Что молчишь? — Галина Андреевна отодвинула тарелку. — Я тебе добра желаю. Сонька твоя вырастет, спасибо не скажет. А кровь — она своё возьмёт. Своя кровь — это святое.

— Святое, — повторила Анна.

— Вот именно! — обрадовалась свекровь, не услышав интонации. — А ты Костику жизнь ломаешь. Ему семью надо, наследника. Своего! А ты тут с чужим хвостом пристроилась на готовенькое и думаешь, удержишь мужика-то?

Анна положила вилку. Аккуратно, рядом с тарелкой.

— На готовенькое, — сказала она.

— Ну а как! Костик тебе и опора, и защита. А что ты ему? Бабу с прицепом? Да в твои тридцать три уже и не родишь нормально, поздно! Лёгкие на ладан! Так хоть его не порть!

— Поздно?

— Поздно, поздно! — Галина Андреевна торжествующе закивала. Серьги-капли с прозрачными камушками качнулись. — Я в твои годы уже Костика в школу собирала! А ты всё карьеру свою бухгалтерскую крутишь. Доработаешься до пустого подола!

С балкона потянуло дымом. Костя стоял спиной к стеклу, телефон у уха — кому-то звонил. Хозяин дома, который пять минут назад играл в «меня тут нет», теперь играл в «я очень занят важным звонком».

Анна встала. Прошла к комоду в углу. Выдвинула верхний ящик — тот, где документы. Достала три бумаги. Вернулась. Положила перед Галиной Андреевной, одну за другой.

— Это что ещё? — свекровь наклонилась, отставив чашку.

— Выписка из реестра. Квартира моя. Куплена и оплачена до знакомства с вашим сыном. — Анна положила второй лист. — Это расходы за полтора года. Коммуналка, продукты, Сонин сад. Всё — с моей карты. Костя не вложил ни копейки. Вот, и за июнь, и за май — смотрите, я не вру.

Галина Андреевна водила глазами по цифрам. Браслет на запястье больше не звякал — рука замерла.

— И это, — Анна положила третий лист.

Свекровь взяла. Это была не выписка. Это была узкая полоска с двумя полосками.

— Что… это…

— Тест. Девять недель. Я узнала вчера.

В кухне стало тихо. Только с балкона доносился Костин голос: «…да не, нормально всё, ма… в смысле, не мама, я с парнем говорю…»

Галина Андреевна держала тест двумя пальцами, как держат чужую квитанцию. Подняла глаза на Анну. Рот приоткрылся и закрылся, беззвучно.

— Так ты… так это же… Костенькин?!

— Я рожу, — сказала Анна. — Но не от Кости. Для себя. — Она забрала тест обратно, спокойно. — Соберите его вещи к понедельнику.

Свекровь опустилась на стул, хотя и так сидела. Просто как-то осела, стала ниже.

— Да ты… да как ты… — она искала слово, не находила. — Я мать! Я внука!

— Внук родится в моей квартире, на мои деньги и с моей фамилией. — Анна собрала бумаги в стопку, ровно. — К Косте это отношения иметь не будет. Как и Соня. Как и я.

Балконная дверь приоткрылась.

— Чего тут у вас? — Костя сунул голову, увидел мать на стуле, бумаги на столе, лицо Анны. И тут же телефон опять оказался у него важнее всего. — Я… это… мне Серёга написал, надо съездить.

— Съезди, — сказала Анна. — К матери. Сумку я тебе на лестницу выставлю.

Костя посмотрел на мать. Мать на Костю. Он постоял, потом ушёл обратно на балкон — то ли курить, то ли пережидать. Изучать вид из окна на парковку.

Галина Андреевна поднялась минут через десять. Молча. Сумку с курицей и контейнерами, которую притащила «к обеду», подхватила, а вот про сына даже не вспомнила. На пороге обернулась:

— Пожалеешь.

— Бывает, — ответила Анна и закрыла дверь.

Через две недели позвонила мама из Обнинска.

— Анют, тут такое дело. Мне Костина тётка отзвонилась, Вера, помнишь, мы с ней на твоей свадьбе с первым… ну неважно. Говорит, Костя у Галины живёт, на диване. С работы его попросили — прогуливал. И, Анют, он написать тебе хочет. Про отцовство «обсудить». Я ему твой номер не дала, не переживай.

— Не давай, — сказала Анна. — И не надо обсуждать.

— А Галина-то, — мама понизила голос, — Вера говорит, всем рассказывает, что ты её сына из квартиры выгнала беременная. Жертву из себя строит.

— Пускай.

Соня вечером притащила из сада рисунок. Большая фигура в треугольном платье, рядом маленькая, и у большой — круглый живот с ещё одной маленькой внутри. Сверху корявыми буквами: «МАМА И МЫ».

— Тут ты, я и братик, — объяснила Соня. — А папу я не нарисовала, у нас место кончилось.

— Кончилось так кончилось, — сказала Анна.

Рисунок она повесила на холодильник. Магнит прижала покрепче, чтобы не съехал.