Карта отклонила оплату на кассе «ВкусВилла», и Лариса Петровна второй раз провела ей по терминалу, чувствуя, как очередь за спиной начинает дышать ей в затылок.
— Тридцать восемь рублей не хватает, — сказала кассирша.
Тридцать восемь. Не три тысячи, не триста. Тридцать восемь рублей на карте, с которой утром ушло сорок две тысячи — она это знала, потому что сама не тратила. Лариса убрала творог обратно, расплатилась наличными из кошелька и вышла, и уже на улице, под июньским тополиным пухом, набившимся в водосток, открыла приложение банка.
«Перевод. Получатель: Артём К. Сумма: 42 000. Назначение: на жизнь».
На жизнь. Чью жизнь, интересно.
Дома Артём лежал на диване в одних шортах, листал что-то в телефоне и при её появлении даже не повернул головы.
— Купила творог? — спросил.
— Купила.
— А то я с утра хотел, да забыл сказать. Слушай, наши деньги где-то застряли, я карту прикладываю — не проходит. Ты разберись там с банком, а?
Наши. Вот это «наши» она и любила в нём когда-то — пять лет назад, когда он, моложе её на пятнадцать лет, широкоплечий, с этой ленивой улыбкой, говорил «мы поедем», «у нас будет», «наша квартира». Квартиру эту Лариса купила за восемь лет до того, как они познакомились. Двушка в Кузьминках, заработанная двадцатью годами в страховой компании, где она дослужилась до начальника отдела урегулирования. Но Артём говорил «наша», и так уютно это звучало, что она и сама стала верить.
— Разберусь, — сказала она.
Артём пришёл в её жизнь через сайт знакомств, куда она зарегистрировалась после развода с первым мужем — тихим, скучным инженером, который ушёл к женщине из своего КБ, оставив Ларисе квартиру и сорокачетырёхлетнюю уверенность, что больше никому не нужна. А тут — Артём. Тридцать лет, обаяние, руки, которые умели обнять так, что хотелось плакать от благодарности.
У него было прошлое. Двое детей от первой женщины — мальчик и девочка, которые жили с матерью где-то в Реутове и которых Артём навещал «когда отпускали». Алименты он платил нерегулярно — то есть не платил, а Лариса иногда переводила его бывшей жене сама, тайком, потому что детей было жалко, а Артём «как раз поиздержался».
Работал он тоже своеобразно. То менеджером по продажам автозапчастей, то «занимался логистикой», то у него был «свой небольшой проект», который вот-вот выстрелит. Между этими занятиями он подолгу отдыхал, восстанавливался, искал себя. А Лариса работала. И платила. За квартиру, за еду, за его телефон, за его страховку на машину — машину, кстати, тоже она купила, «Солярис», на который он смотрел как на чужой, потому что хотел «Камри».
— Лар, ну что такое «Солярис», — говорил он. — Это же не машина для нас. Мы солидные люди.
Мы. Солидные.
Она вытаскивала из него эти «мы» по крупице, как занозы, но не вытаскивала. Жила. Потому что вечерами он гладил её по голове и говорил: «Куда ты без меня». И она думала — правда, куда.
История с творогом не отпускала. Не сумма — сорок две тысячи Лариса бы и не заметила, она в месяц зарабатывала под двести. Зацепило слово. «На жизнь». Артём перевёл сам себе её деньги и подписал — «на жизнь», будто отчитывался перед кем-то, будто это была его зарплата, его право.
Вечером она мыла посуду, а он говорил по телефону на балконе, и до неё долетали обрывки.
— Да нет, она нормально, спокойная. Не, ну а что, живём. Слушай, я ей про ремонт закину тему, она потянет. Ага, миллион где-то. Кухню нормальную сделаем, у меня там кореш плиткой занимается, скинемся, я с него процент.
Лариса закрыла кран. Вода стекла, и стало очень тихо.
Она не вышла на балкон. Не закричала. Просто домыла тарелку, поставила её в сушилку, вытерла руки и пошла в спальню. Села на кровать. И сидела.
«Я с него процент». То есть он собирался взять у неё миллион на ремонт, отдать «корешу», а с кореша получить откат. Использовать её деньги, чтобы заработать на ней же. И «закину тему» — как будто она объект, которому закидывают тему.
Артём зашёл, бросил телефон на тумбочку.
— Ты чего сидишь в темноте?
— Думаю.
— О чём?
— О ремонте, — сказала Лариса ровно. — Ты прав, кухню пора.
Он расцвёл.
— О, ну наконец-то! Я ж тебе сто раз говорил. У меня и человек есть, плиточник от Бога, я сам всё организую. Ты только финансы подгони, а остальное моя забота.
— Сколько финансов?
— Ну, — он сделал вид, что прикидывает. — Лям. Может, чуть больше. Зато сделаем по-человечески, для себя же.
Для себя. Для нас. Наше.
— Хорошо, — сказала Лариса. — Дай мне неделю, я подниму деньги с вклада, там досрочное снятие, проценты потеряю, но ладно.
— Вот это моя девочка, — он чмокнул её в макушку.
Девочка. Ей было пятьдесят девять.
Неделю она потратила не на вклад.
Утром, проводив Артёма «по делам» (дела состояли из спортзала и встреч с друзьями), Лариса доставала ноутбук и работала. Не на службе — там она взяла отпуск. Дома.
Сначала — банк. Она выгрузила выписку по своим картам за пять лет. Все переводы Артёму, все оплаты его покупок, его телефона, его страховок, его штрафов ГИБДД, его походов к стоматологу. Свела в таблицу. Получилось четыре миллиона двести тысяч за пять лет. Не считая еды и коммуналки.
Потом — машина. ПТС, договор купли-продажи, страховка — всё на её имя. «Солярис» был её. Хорошо.
Потом — квартира. Свидетельство о собственности, выписка из ЕГРН. Куплена в две тысячи десятом, за восемь лет до брака. По закону — её личное имущество, в раздел не идёт, что бы Артём себе ни воображал. Она на всякий случай списалась с юристом из своей же страховой, Светланой Аркадьевной, женщиной въедливой и злой на чужих нахлебников.
— Лариса Петровна, — сказала та по телефону, — а вы вообще что подписывали, когда расписывались? Брачный был?
— Не было.
— А он не прописан у вас?
— Прописан. Я сама прописала, через год.
— Та-ак. Ну выписать можно, не собственник же. Через суд, если добровольно не уйдёт. Но это морока на пару месяцев. А долги у него есть? Кредиты?
И тут Лариса вспомнила.
Полгода назад Артём оформлял кредит. «Маленький, на раскрутку проекта». Брал в банке, но поручителем просил стать её — она отказалась, чувствуя что-то нехорошее. Он обиделся, надулся, а через неделю сказал, что «всё решил сам». Решил.
Она зашла на «Госуслуги». Прописан Артём был у неё, по её адресу, а значит, сводка по этому адресу была ей доступна. И там, в банке данных исполнительных производств, она увидела: на Артёма открыто производство. Долг по тому самому кредиту — восемьсот тысяч, плюс старые алименты, которые жена-таки взыскала через суд. Приставы искали имущество. А имущество, на которое они могли наложить взгляд, было прописано вместе с должником по одному адресу. По её адресу.
Лариса откинулась на спинку стула.
Вот зачем ему ремонт «для нас». Вот зачем «миллион через кореша». Он не кухню хотел. Он хотел вывести её деньги через подставного человека, пока приставы не добрались до счетов, на которые он время от времени переводил себе её же переводы. «На жизнь». Он строил себе подушку из её денег под носом у приставов, а её держал за дойную корову, которая ничего не замечает.
Она замечала.
В пятницу он вернулся весёлый и с порога:
— Ну как, сняла с вклада?
— Завтра снимаю.
— Отлично. Слушай, я тут подумал, давай сразу и в отпуск. В Сочи, а? Мы ж пять лет нигде толком не были. Сними побольше, тысяч на триста ещё, отдохнём как люди.
Триста тысяч. Сверху миллиона.
— А приставы? — спросила Лариса спокойно.
Он замер. Буквально на секунду, но она увидела.
— Какие приставы?
— Те, что ищут восемьсот тысяч. И алименты, которые ты не платил. Я случайно увидела на «Госуслугах», по адресу.
Артём сел на табурет — медленно, как будто из него выпустили воздух. А потом сделал лицо. То самое, обиженно-благородное.
— Лариса. Ты что, лазила по мне? Шарила? Я думал, у нас доверие. Я думал, мы семья.
— Семья, — повторила она.
— Да! — он повысил голос. — Я тебе пять лет жизни отдал! Молодость! Я мог сто баб найти, а я с тобой! Кто тебя ещё, в твоём-то возрасте, терпеть будет?! Ты понимаешь, что без меня ты — никто? Старуха одинокая в двушке! Ты без меня в этой квартире через год от тоски завоешь, поняла?!
Тополиный пух шевелился в углу прихожей, куда его нанесло из подъезда.
— Завою, — сказала Лариса. — Наверное.
— Вот именно! — он почуял слабину и пошёл в наступление. — Так что хватит дурью маяться. Снимаешь деньги, делаем ремонт, едем в Сочи, и забыли. А долги — это мужские дела, не лезь. Я разрулю. Мне просто времени надо. И денег. Наших денег.
— Наших.
— Ну а чьих?! Мы пять лет вместе! Всё общее!
Лариса встала, подошла к комоду и достала папку. Обычную, серую, картонную, с завязочками. Положила на стол перед ним.
— Что это? — спросил он.
— Общее. Открой.
Он развязал тесёмки.
Первой лежала выписка по картам. Та самая таблица — пять лет, четыре миллиона двести. Он листал, и лицо его становилось всё более растерянным, будто он не понимал, как читать собственную жизнь, разложенную по строчкам.
— Это что?
— Это сколько я на тебя потратила. Без еды. Еду я не считала, это мелочь. Вот тут — твой телефон. Тут — страховки. Тут — штрафы, двадцать две тысячи, ты гонял по камерам. Тут — стоматолог, помнишь, ты коронки ставил? Сто шестьдесят тысяч. Тут — переводы твоей бывшей жене, за тебя, чтобы детей не обижали.
— Лар, ну это же…
— Дальше листай.
Договор на машину. Его имя там не значилось нигде.
— «Солярис» мой. Полностью. Завтра я его продаю, у меня уже покупатель.
— Ты не имеешь…
— Имею. Дальше.
Выписка из ЕГРН на квартиру. Дата покупки — две тысячи десятый.
— Квартира куплена за восемь лет до тебя. Это моё личное имущество. В браке не делится. Юрист подтвердила. А ты в ней просто прописан. И вот это, — она положила сверху последний лист, распечатку с «Госуслуг», — твоё исполнительное производство. Восемьсот тысяч долга и алименты. Приставы скоро придут. По этому адресу. И когда придут, я им покажу, что в квартире из твоего — только зубная щётка и шорты. Потому что всё остальное — моё, и куплено до тебя или мной.
Он молчал. Двигал листы по столу, будто надеялся, что цифры под пальцами сложатся иначе.
— И ещё, — Лариса достала телефон, открыла диктофон, нажала. Из динамика, чуть тихо, но разборчиво, его собственный голос: «Я ей про ремонт закину тему, она потянет, с кореша процент».
Артём вскинул голову.
— Ты записывала?
— Балкон тонкий, — сказала Лариса. — Слышно всё.
Он пытался ещё. Конечно, пытался.
Сначала кричал, что она его подставила, что он на неё в суд подаст за «нажитое». Лариса спокойно ответила, что подаст — пожалуйста, только сначала пусть объяснит приставам, откуда у безработного должника деньги на спортзал и встречи с друзьями три раза в неделю.
Потом он плакал. Настоящими слезами, и это было почти страшно — взрослый мужик, размазывающий кулаком по лицу. Говорил, что любил, что дети, что ему некуда идти, что мать в Реутове его не пустит.
— У тебя там, кажется, бывшая жена с детьми, — сказала Лариса. — Вот к семье и поезжай. Ты же семейный человек. Всё общее.
Потом он угрожал. Что расскажет «всем», какая она. Что найдёт способ. Что она пожалеет.
— Светлана Аркадьевна, юрист, ждёт от тебя любого письма, — ответила Лариса. — Она это любит. У неё хобби такое — нахлебников по судам гонять. Бесплатно даже возьмётся, для удовольствия.
Он собрался за два дня. Она дала ему срок до конца недели на добровольную выписку — иначе суд, и он, скрипя зубами, поехал в МФЦ и снялся с регистрации, потому что суд означал внимание приставов, а внимания приставов он боялся больше, чем улицы.
В последний вечер он стоял в прихожей с двумя сумками. Той самой ленивой улыбки уже не было. Было лицо человека, у которого отобрали то, что он давно считал своим по праву рождения.
— Ты пожалеешь, — сказал он тихо. — Ты реально одна останешься. Совсем.
— Может быть, — сказала Лариса.
— Я ж тебе жизнь скрашивал.
— Ты мне четыре миллиона стоил. Дорогое скрашивание.
Он постоял ещё. Ждал, что она дрогнет, скажет «ну ладно, оставайся», как говорила сто раз раньше. Лариса не дрогнула. Открыла ему дверь — сама, рукой, придержала, чтобы сумкой не зацепил косяк.
— «Солярис» завтра забирает покупатель, — сказала она. — Деньги, что я тебе на той неделе перевела, можешь оставить. На жизнь.
Он вышел. Она закрыла дверь, повернула ключ — два раза, как всегда. Потом ещё постояла, послушала, как затихают на лестнице его шаги.
В кухне на столе так и лежала серая папка. Лариса собрала листы, выровняла их стопочкой, постучав о столешницу, и завязала тесёмки. Убрала папку в комод, в нижний ящик, под старые квитанции. Достала из холодильника тот самый творог, за который не хватило тридцати восьми рублей, насыпала в тарелку, добавила ложку сметаны. Села. Поела.
Потом вымыла тарелку, поставила в сушилку и пошла перевешивать его пустые плечики из шкафа в кладовку — освобождать место.
Свекровь знает, как лучше