Оплата за баранину прошла. Лена убрала телефон в карман халата.
За спиной хирурга-ортопеда, на кушетке в ординаторской, остывал её обед — гречка из контейнера. Был четверг, конец смены в краснодарской частной клинике, где Лена восьмой год ставила капельницы, держала за руку перепуганных перед наркозом стариков и считала ампулы по описи. Оклад — пятьдесят две тысячи плюс ночные. На баранину ушло восемьсот рублей. На завтрашний ужин для Виктора.
— Лен, ты опять в магазин после смены? — Вика, сменщица и единственная подруга, заглянула в холодильник, где Ленины пакеты теснили чужие йогурты. — У тебя половина зарплаты в этих контейнерах.
— Бывает, — отозвалась Лена и закрыла дверцу.
Виктор появился в её жизни полтора года назад. Тридцать восемь лет, серый костюм, который сидел как влитой, серебристый кроссовер на парковке у клиники — он привозил знакомого на МРТ и улыбнулся ей у регистратуры так, будто они уже сто лет знакомы. Через неделю повёл в ресторан на набережной, заказал вино, которого Лена не выговорила, и говорил, говорил — о свободе, о том, что современные люди не цепляются за условности, о том, что чувства важнее бумажек.
Лена слушала и считала про себя: красивый, при деньгах, в разводе, без детей, риелтор с собственным агентством. Тридцать один год, съёмная однушка, медсестринский оклад. Она тогда впервые за долго подумала про белое платье и подъезд загса на улице Постовой.
Сама позвонила первой. Сама пригласила к себе. Сама начала готовить так, будто сдавала экзамен.
— Зачем нам штамп? — сказал Виктор примерно на третьем месяце, лёжа поперёк её дивана с телефоном в руке, где беззвучно крутились ролики про яхты. — Штамп убивает любовь. Знаешь, сколько пар расписались — и всё, рутина, претензии. А у нас с тобой свобода. Гостевой брак. Я к тебе приезжаю, ты ко мне. Никто никому не должен. Это и есть настоящие отношения.
— Гостевой брак, — повторила Лена.
— Именно. Современно. — Он потянулся и положил руку ей на колено. — Мы выше этих формальностей.
Лена кивнула. Услышала в этом полуобещание: значит, когда-нибудь, когда оба «дорастут», будет и штамп. Надо просто заслужить. Стать незаменимой. Лучшей.
Так началась баранина.
Лена не была глупой. Она вела учёт ампул в клинике, она помнила наизусть дозировки, она в уме делила смену на часы и часы на рубли. Но дома, с Виктором, арифметика отключалась. Она покупала сибаса, потому что он обмолвился, что любит рыбу. Заказывала через маркетплейс шафран по четыреста рублей за два грамма, потому что вычитала рецепт плова, который «как у настоящих». Брала вырезку, спаржу, пармезан дороже красной цены. На еду для мужчины, который называл её «своей женщиной» и не дал ни рубля.
Он приезжал в пятницу. Ел, хвалил, оставался на ночь. В воскресенье уезжал к себе — в квартиру, куда Лену за полтора года не звали ни разу. «Там ремонт», «там бардак», «там я работаю». Однушку снимала Лена, договор найма был на её имя, и каждый месяц она отдавала хозяйке двадцать восемь тысяч с того же оклада, из которого кормила Виктора.
— Слушай, а он тебе хоть раз за продукты скидывался? — спросила Вика как-то в курилке у чёрного входа.
— Он не любит говорить о деньгах. Считает это мелким.
— Замечательно, — сказала Вика. — Мелким. А баранину ты на что берёшь, на благородство?
Лена промолчала и затушила сигарету о край урны.
Перелом случился в субботу, в июле, когда на улице стояло тридцать шесть, а в её однушке еле тянул старый кондиционер. Виктор приехал не один — завёз по дороге контейнеры от матери. Поставил три штуки на кухонный стол: голубцы, котлеты, пирог с капустой.
— Мать передала. Я ей вчера закинул пять тысяч за готовку, — сказал он, открывая холодильник в поисках Лениной минералки. — Она пенсионерка, ей прибавка. И мне удобно — всю неделю обеды.
Лена замерла с полотенцем в руках.
— Закинул пять тысяч. За еду.
— Ну да. По-честному же. Труд должен оплачиваться. — Он отхлебнул прямо из бутылки. — Старушке приятно, я сыт.
— Труд должен оплачиваться, — повторила Лена и положила полотенце на спинку стула.
В голове щёлкнуло, как замок описи. Она посмотрела на три материнских контейнера, за которые сын заплатил пять тысяч рублей. Потом мысленно открыла свой банковский список за последние полгода.
— Виктор, — сказала она ровно. — Давай по делу. Я тут посчитала.
— Чего посчитала? — Он улыбнулся, ещё не понимая.
— Сибас — четыреста за рыбину, два раза в неделю. Баранина и вырезка — тысяч на шесть в месяц. Шафран твой, пармезан, спаржа. Вино, которое ты любишь, по тысяче двести. За полгода у меня на твоих пятничных ужинах ушло около ста десяти тысяч. — Она говорила бухгалтерским тоном, без нажима. — Это два моих месячных оклада. Чистыми.
Виктор поставил бутылку.
— Ты что, считала?
— Считала. Я медсестра, я всё считаю. — Лена скрестила руки на груди. — А теперь интересное кино. Своей матери ты за котлеты платишь пять тысяч. По-честному, говоришь, труд оплачивается. А мне за полгода — ни рубля. Я готовлю хуже твоей матери?
— Лен, ну это разные вещи. — Он развёл руками. — Мать — это мать. А мы с тобой — это любовь. Между близкими людьми деньги — это пошло. Мы же выше этого.
— Между близкими, — сказала Лена. — То есть мать тебе не близкая, раз ты ей платишь?
Виктор открыл рот и закрыл. Шея под воротником поло пошла красным.
В этот момент зазвонил её телефон, лежавший экраном вверх на столе. Вика. Лена нажала «принять» и, не задумываясь, «громкая связь» — руки были заняты, она переставляла контейнеры.
— Лен, ну что, твой жмот опять приехал жрать на твою зарплату? — раздался на всю кухню весёлый Викин голос. — Ты ему хоть счёт выставь за полтора года. Он же риелтор, на квартирах миллионы крутит, а у тебя сибаса в долг покупает. Бросай ты этого скрягу.
Тишина.
Лена не торопясь поднесла телефон к уху, сняла громкую связь.
— Перезвоню, Вик. — И положила трубку.
Виктор стоял красный до корней волос.
— Это что было? Вы меня вдвоём обсуждаете?
— Бывает, — сказала Лена.
— Я, между прочим, к тебе как к человеку! — Он повысил голос. — Я тебя не обязан содержать! Мы не расписаны! Я свободный мужчина, я ничего тебе не должен!
— Вот именно, — сказала Лена.
— Что?
— Ты сейчас сам всё сформулировал. — Она достала из ящика стола сложенный вчетверо договор найма и положила перед ним. — Видишь? Договор на меня. Квартира — моя ответственность, двадцать восемь тысяч в месяц — мои. Ты тут гость. Никаких прав, никаких обязанностей. Гостевой брак, как ты хотел. Мы не расписаны — значит, по закону мы друг другу никто. Ни общего имущества, ни обязанности содержать. Ты прав на сто процентов.
Виктор смотрел на договор.
— Ну вот видишь, ты сама понимаешь.
— Понимаю. — Лена кивнула. — Поэтому объясни мне одну вещь. Если мы никто и ты ничего мне не должен — почему полтора года я кормлю тебя бараниной на два своих оклада, сплю с тобой и жду штампа, которого не будет? За что я плачу, Виктор? За гостевой брак, в котором гость — это я в собственной жизни?
Он молчал. Кадык дёрнулся.
— Я думал, тебе так нормально, — выдавил он наконец. — Ты ж сама готовила, я не просил.
— Не просил, — согласилась Лена. — Замечательно. Тогда и забирай.
Она открыла холодильник, достала контейнер с замаринованной с вечера бараниной — на завтра, на праздничный ужин, который не состоится, — и поставила ему в руки. Сверху водрузила три материнских контейнера.
— Это вези обратно матери. Ей ты платишь, ей и обеды.
— Лена, ты чего? — Он держал стопку контейнеров, не зная, куда деть. — Из-за денег, что ли? Я думал, ты не такая. Бабы вечно копейки считают.
— Считают, — сказала Лена ровно. — Особенно те, кто эти копейки зарабатывает в ночные смены. Всё, Виктор. Гостевой брак закрывается. Гость уезжает.
— Ты пожалеешь. — Он попятился к двери, балансируя контейнерами. — Где ты ещё такого найдёшь?
— Такого — нигде, — согласилась Лена и открыла перед ним дверь.
Замок щёлкнул за его спиной коротко и сухо, как точка в описи.
Прошло два месяца.
Виктор первое время писал. Сначала про то, что «погорячились», потом про то, что «соскучился по нашим ужинам». Лена не отвечала. На третьей неделе он позвонил, уже без обиняков: попросил «выручить тысяч на сорок до конца сделки, клиент задерживает аванс». Свободный мужчина, который никому ничего не должен, попросил денег у медсестры. Лена дослушала, сказала «бывает» и заблокировала номер.
Про него потом рассказала общая знакомая из клиники, которой он показывал квартиру: агентство у Виктора оказалось не его, а съёмное рабочее место в чужом офисе, кроссовер — в лизинге, который он еле тянул, а собственная квартира, куда он Лену не звал, — комната в коммуналке на окраине, где он жил с тех пор, как развёлся. Дорогой фасад держался на честном слове и материнских котлетах.
Мать, к слову, кормить его за пять тысяч скоро перестала — пенсии не хватало, а сын стал задерживать «прибавку». Так знакомая и сказала: старушка жаловалась соседке, что Витя совсем оскудел.
Лена за эти два месяца сделала простую вещь. Посчитала, сколько уходило на пятничные ужины, и эти деньги стала откладывать на отдельный счёт. К сентябрю набралось на то, что она давно откладывала «на потом»: записалась к стоматологу и поставила два импланта, которые ныли ещё с прошлой зимы. Сто шестьдесят тысяч. На себя. В рассрочку, но платёж она тянула спокойно — баранины-то больше не было.
Вика приходит теперь по субботам. Они едят ту самую баранину, которую Лена готовит уже для себя, пьют не очень дорогое вино и не говорят о Викторе вообще.
В пятницу вечером Лена пришла со смены, разулась, открыла банковское приложение и перевела двадцать восемь тысяч хозяйке за квартиру. Со своего оклада. За своё жильё. Закрыла приложение и поставила чайник. На своей кухне.
Ты же в отпуск идешь, сестра просила ее детей взять на это время к себе, — распорядился муж