— Пять лет, и ни слуху ни духу! Я на Игорёшу всю жизнь положила, здоровье угробила, а ради чего? Ради пустой утробы?
Лена приземлила на скатерть блюдо с заливной рыбой. Поставила ровнехонько в геометрический центр, аккурат между хрустальной селедочницей и запотевшей бутылкой «Советского». В трехкомнатной берлоге на улице Маяковского яблоку было негде упасть — Маргарита Степановна отмечала шестьдесят пять. Заслуженный педагог, сорок лет у станка, похвальные листы и значки от районо под стеклом в серванте. За длинным полированным столом набилось тринадцать душ.
— Рит, не зуди, — откликнулась двоюродная сестра юбилярши, тетя Вера, подкладывая себе картошки. — Хотя… Игорь-то у тебя кровь с молоком. Видать, не в коня корм, раз баба не несется.
Лена разгладила на коленях тряпичную салфетку. Свою, с вышитой монограммой — у свекрови полотняные лежали исключительно «для парада», их и пальцем трогать было чревато.
— Милочка, ты куда приземлилась? — Маргарита Степановна сделала неопределенный жест рукой, унизанной янтарем. — Дай гостям сесть по-человечески. Подвинься на галерку, к кухне поближе. Тебе ж бегать, горячее таскать.
Лена пересела. Без единого звука.
— А заливное ты как выставила? Это ж позорище. Заливное идет с левого фланга, гости заходят с левого фланга. Шесть лет в семье, вроде с высшим образованием, а анекдот, а не хозяйка.
— Я поняла, — выдохнула Лена. И переставила блюдо.
За шесть лет она вызубрила эту партитуру до последней ноты. Свекровь не орала. Свекровь умела страдать на публику. Картинно закатывала глаза к лепнине на потолке, делала трагическую паузу и прижимала пальцы к вискам. Ее тихие, скорбные монологи давили на плечи бетонной плитой.
Трешку эту, что на Маяковского, Маргарита Степановна вворачивала в разговор постоянно: «мы сыночку гнездо, мы квартиру». При этом гнездо сыночку приобрели в ипотечную кабалу — и взносы гасила Лена, сидя на фрилансе с доходом в сто восемьдесят тысяч. Игорек «находился в поиске идеальной вакансии». Четвертый год в активном поиске.
— Жуй, жуй, — Маргарита Степановна придвинула невестке миску с оливье. — Тебе нужны витамины. К доктору-то записалась, как я тебе велела? К женскому. Обследуйся, ласточка, не бодайся. Я ж тебе добра желаю. Вот у Зинаиды моей, у свояченицы, уже погодки по дому скачут, а она на пять лет тебя младше.
— Сделала, — отрезала Лена.
— И каков вердикт?
— Идеально.
— Вот и закавыка, — тут же встрепенулась тетя Вера и потянулась за холостяцкой закуской. — Ежели идеально, а прибытка нет, значит, механизм сломан не там. Я всегда говорю — езжайте-ка вы в Мертвое море. Соли, грязи. Там клин клином вышибают.
Игорь восседал по правую руку от матери и цеплял вилкой скользкий грибок. У него горела шея и пылали мочки ушей. Когда маман прессовала жену, он гипнотизировал салатницу. Когда жена держала удар с каменным лицом — он ей почти незаметно подмигивал. Удобная позиция. Глубоководная рыба-прилипала. Поддерживал того, кто в данную секунду давил децибелами.
— Сыночка, ну повлияй на нее, — Маргарита Степановна повернулась к Игорю. — Доколе можно тянуть кота за хвост. Я внуков хочу стаей, хочу чтоб пищали тут. Пока я не слегла.
— Ну ма-а-ам… — промычал Игорь, давясь грибом. — Ну Лен… ну вы как сговоритесь, честное слово…
И снова воткнулся взглядом в тарелку.
Родич с дальнего конца стола, троюродный брат юбилярши дядя Коля, лениво скроллил ленту в смартфоне.
— Ого, а это где кадры? — он сунул экран под нос своей супруге. — Смотри, раритет. Игоряшка еще в коротких штанишках.
— А ну-ка дай, — Маргарита Степановна цепко выхватила гаджет. На пальцах громоздились перстни с рубинами, надетые по торжественному случаю все скопом. — Где это снимали… Ах, это же инфекционка. Он там у меня лежал, как цыпленок.
— Инфекционка? — поднял бровь дядя Коля. — А с чем лежал-то? Я не помню.
— Да ерунда, ОРВИ.
— Какая ерунда, — бесцеремонно перебила тетя Вера, зачерпывая ложкой остатки студня. — Ты забыла, Рит? У него же паротит был в тяжелющей форме! Эпидемический! Ты же за свой счет две недели сидела, его из бокса не выпускали. Я вам еще куриный бульон в стеклянных банках через санитарку передавала.
Маргарита Степановна резко перевернула телефон экраном вниз. Стукнула о скатерть.
— Не придумывай, — голос ее внезапно заледенел. — Обычная простуда была. Все дети болеют. Ничего особенного.
Лена медленно вскинула подбородок. Положила вилку поперек тарелки.
Паротит. Свинка. Тяжелая форма. Стационар.
Она навела справки еще два года назад, когда репродуктолог, изучив ее стерильные, как операционная, анализы, развел руками: «Милая моя, вы как космонавт. К сожалению, проблема часто кроется в партнере. Особенно если в анамнезе были специфические детские инфекции, затрагивающие фертильность». Игорь на дух не переносил разговоры об обследовании. «Я мужик здоровый, меня мать с пеленок холила, а ты меня хочешь в какого-то импотента превратить». И точка.
— Чего насупилась, пустоцвет? — хохотнула тетя Вера, и от ее хамского смешка у кого-то из гостей выпала ложка в салат. — Я ж любя, по-родственному. Живете без детского смеха, как сычи на болоте. Кому ты, бесталанная, сдалась, если Игорек тебя пинком под зад…
Лена бросила вилку прямо на скатерть. Прибор звякнул о фарфор.
Пауза.
Долгая, как исповедь. Общество ждало привычного сценария: невестка либо всхлипнет и выбежит в ванную, либо начнет огрызаться, а ее тут же задавят коллективным осуждением.
— Значит, обследуйся, — чеканно произнесла Лена. — Я прошла. А Игорь?
— А Игорю-то чего по врачам шастать! — моментально взвилась Маргарита Степановна. Маска вселенской скорби слетела, обнажив оскал. — Парень — кремень! Это ваше бабье племя нынче дохлое, одни инфекции да эрозии! Ты мне на сына не кивай! Расплодили моду — спермограмма, андролог…
И вдруг поперхнулась на полуслове.
Потому что про андролога за праздничным столом до этого момента не упоминал ни один человек.
— …Да что ты мне тычешь своей наукой! — взвизгнула она, не в силах затормозить. — Еще в детстве врачи эту чушь несли про бесплодие! Думаешь, я слепая?! Я все просчитала! Я и оберегала сыночка, молчала как партизан, чтоб никто не пронюхал, чтоб дура какая клюнула! А эта…
Гробовое молчание.
Дядя Коля так и замер с куском буженины на весу. Тетя Вера побелела как полотно и судорожно искала под столом упавшую вилку. Игорь оторвал наконец взгляд от тарелки и уставился на мать с каким-то первобытным, животным ужасом. Он смотрел на нее так, будто видел впервые в жизни.
Лена сидела с прямой, как шомпол, спиной.
— Просчитали, — ее шепот в абсолютной тишине резал слух острее ножа. — Еще в детстве. Про осложнения. И шесть лет держали язык за зубами. Пока вы меня публично полоскали — в женскую консультацию, на грязи, пустоцвет, бракованная. Шесть лет вы точно знали, что барахлит ваш единственный сын. И наслаждались спектаклем.
Маргарита Степановна судорожно хватала ртом воздух, как выброшенная на лед рыба.
И тут последовала ее фирменная капитуляция — без единой слезинки. Тихий, скорбный голос, которым она только что давила на жалость, мутировал в змеиное шипение:
— А ты мне прикажешь сына живьем закопать? Собственноручно ему будущее перечеркнуть?
Вот он, диагноз. Великомученица с сорокалетним стажем, икона народного образования, святая мать под ворохом похвальных грамот. А под грамотами — самка, готовая сожрать любого, кто посягнет на комфорт ее чада.
— Будущее перечеркнуть, — повторила Лена. — Свое, значит, можно. Меня не жалко, я расходный материал.
Но Маргарита Степановна была стреляным воробьем. Разоблаченная лицемерка моментально перегруппировалась и перешла в яростную контратаку — это было ее единственное боевое искусство.
— Это ты его доконала! — она приподнялась на стуле, вцепившись пухлыми кулаками в скатерть. — До тебя он золотце был! А с тобой в стакан заглядывать начал! Это ты его затравила своими анализами, своими поликлиниками! Мужика нельзя в душу ковырять, феминистка хренова! Сглазила, порчу навела!
— Рита, уймись, Господом прошу, — засуетилась тетя Вера, хватая сестру за рукав. — Сядь, неудобно, соседи же…
— Не лезь, Вера! — дернула плечом свекровь. — Я мать! Я его родила, грудьми вскормила, ночей над ним не спала! Я ему жизнь отдала без остатка! А эта прошмандовка пришла на все готовенькое и сгубила парня!
— На какое готовенькое? — спросила Лена.
И этот ледяной, спокойный вопрос подействовал безотказнее оплеухи.
— На квартиру! — рявкнула свекровь. — Мы сыночку жилплощадь!
— Ипотеку, — поправила Лена. — Которую уже четыре года закрываю я. Хотите, сейчас онлайн-банк открою? Визуализируем, сколько конкретно каждый из нас внес.
Она не полезла в сумку за телефоном. Лишь положила ладонь на чехол. И этого жеста хватило, чтобы жилы на шее свекрови вздулись буграми.
— Ритуля… — вдруг глухо пробасил дядя Коля, отодвигая от себя рюмку с коньяком. — А ты ж мне тогда, в коридоре инфекционки, все уши прожужжала. Я еще приезжал к тебе с апельсинами. Стояли у окна, и ты слово в слово пересказывала приговор врача. Мол, возможна стерильность. Своими ушами слышал. Вот те крест.
— И мне, — неожиданно тихо добавила его жена, глядя в тарелку. — Лет девять назад. На кухне, когда Игоря женить намылились. Ты еще плакала и причитала, что надо «такую дурочку искать, чтоб на усыновление потом согласилась».
Третий и четвертый свидетель обвинения только что выдали правду. Без злобы, без торжества, буднично. И легенда о «порченой невестке», которую родичи дружно пережевывали шесть лет, рассыпалась в прах на глазах у всей этой ярмарки тщеславия.
Первой сорвалась тетя Вера.
— Я, наверное, поеду, — залепетала она, сгребая со стола свою фирменную банку маринованных опят, притащенную в качестве вклада в банкет. — Поздновато, автобусы перестанут ходить. Спасибо, Рита, хлебосольно.
За ней засуетились дядя Коля с благоверной, начали прощаться, отводя глаза. Кто-то из дальних гостей, не прощаясь, ретировался в прихожую за дубленкой.
Лена повернулась к мужу.
Игорь сидел пунцовый, как вареный рак, и разглядывал узор на скатерти. Перед ним стояла нетронутая стопка водки, налитая под завязь.
Он не вымолвил ни слова. Ни в защиту супруги, ни в оправдание мамаши. Он просто осторожно, двумя пальцами, отодвинул от себя стопку. Буквально на пять сантиметров.
Не подвиг. Но впервые за шесть лет он демонстративно не занял сторону матери. Хотя бы тем, что не подпер ее плечом.
— Игоречек! — взвыла Маргарита Степановна. — Игорешенька! Да приструнь ты свою бабу!
Молчание.
— Сыночка… кровиночка… — она запуталась в собственных ласкательных суффиксах, и это прозвучало откровенно убого.
Лена встала. Проследовала в коридор. Сорвала с вешалки свою сумочку-тоут.
— Куд-ды?! — взревела свекровь. — А посуду кто мыть будет?! Грязные тарелки!
— Ваши тарелки, — не оборачиваясь, бросила Лена. — Ваше мыло. Развлекайтесь.
И захлопнула дверь.
Позади остался ломящийся от еды стол. И кладбище пустых стульев.
Развелись молниеносно — делить было особо нечего, не считая квадратных метров. Квартиру разрубили по банковским выпискам: судья учла транзакции за четыре года. Лене отошла ее доля, и она эту долю продала Игорю — точнее, его мамаше, которая в рекордные сроки наскребла нужную сумму, лишь бы родовое гнездо не уплыло в чужие руки. Лена забрала капитал, добавила накоплений и въехала в уютную евродвушку в спальном районе, на другом конце города.
Игоря через пару месяцев попросили с насиженного места — выяснилось, что он не «искал идеальную должность», а годами сидел на испытательном сроке, фиктивно числясь. Пить начал уже не «из-за стервы Ленки», а по-черному, по-взрослому. Об этом Лене поведала бывшая сокурсница, чей супруг когда-то делил с Игорем гаражный бокс — столкнулись нос к носу в очереди к терапевту. Была, по слухам, у Игоря после развода какая-то пассия, которой он вешал на уши лапшу про элитную трешку в центре и мамино наследство в швейцарском банке. Пронюхав, что трешка в ипотеке, а наследство — бронзовая медаль «За трудовую доблесть» и сервант с хрусталем, пассия растаяла в тумане.
Маргарита Степановна теперь транслирует городу свежую версию: сноха попалась бесноватая, мужа споила, обворовала до нитки и бросила умирать. Правда, аудитория поредела. На шестьдесят шесть к ней заявилась одна тетя Вера — и та сбежала через час, сидели вдвоем за огромным столом, накрытым на тринадцать персон. С тех пор и тетя Вера звонки игнорирует — то ли затаила обиду за тот позор, то ли попросту нет резона.
Про все эти дрязги Лена узнала от той же сокурсницы и слушала вполуха, помешивая латте.
Тем же вечером она открыла в планшете портал Департамента опеки и попечительства — изучить регламент усыновления для женщины, не состоящей в браке. Вчитывалась до рези в глазах, выписывала в заметки список документов и требования к жилплощади. Никаких Игорей, никаких свекровей, никаких компромиссов.
Телефон приемной отдела опеки Лена занесла в избранные контакты. Будильник поставила на ровный и решительный старт нового дня — семь утра.
– Мы к вам в следующем году снова приедем, – пообещал дядя Коля