Надежда сидела за столом у сестры на Гражданке, сумка уже стояла у двери, электричка в шесть тридцать — а Тамара накрыла её руку своей и сказала:
— Надюш, ты сядь. Мы с Оксаной хотим серьёзно поговорить.
Надежда села. Хотя уже стояла.
Квартира была та самая — кооперативная двушка на Гражданке, за которую в восемьдесят восьмом отдали семь тысяч двести рублей. Надежда помнила номер дома наизусть, хотя прожила здесь от силы недель шесть за всю жизнь, короткими наездами. В комнате было душно, вентилятор гонял тёплый воздух туда-сюда, и разговор с первых слов не клеился.
Тамара разлила чай — себе и Оксане покрепче, Надежде почему-то жиже, будто по привычке наливать младшей меньше. Поставила чашки, села напротив.
— Мы посчитали, — начала она. — С Оксаной посчитали, честно тебе скажу.
Оксана сидела рядом с матерью, скрестив руки, и молчала первые пять минут — только кивала. Потом не выдержала:
— Тёть Надь, у меня двое детей. У меня реально негде. Мы с Димой вчетвером в съёмной комнате ютимся, ты представляешь? На свою квартиру не отложили ни рубля.
— Дом мне родители оставили, — сказала Надежда. — Мама с папой так решили ещё при жизни. И ты сама это подтвердила у нотариуса, когда папу хоронили. Забыла?
— Я тогда сама не своя была, — Тамара дёрнула плечом. — Отец только умер. Я под таким давлением подписывала, что вообще не помню, что подписывала.
— Я тебя сама к нотариусу отвезла, на машине соседа, — сказала Надежда. — Ты полчаса читала бумагу, потом ещё пятнадцать минут пила чай и говорила, что тебе полегчало. Дом ведь ещё с советских времён на отца одного был записан — мама тогда на себя ничего не оформляла, так у них было принято. Пока отец жив был, делить было нечего. А как умер — вот тут и встал вопрос, тебе делить или мне.
— Ну и что, — Тамара не смутилась, будто сто раз уже проговаривала это про себя. — Мама-папа ведь за нас обеих старались. Помнишь, как коровы держали, поросят? Мы все горбатились — и я, и ты.
— Мне было двенадцать, тебе девятнадцать, — сказала Надежда. — Ты уже в Ленинград поступать собиралась.
— Я тоже вкалывала, между прочим. С ведром бегала, доила.
В восемьдесят восьмом, когда Тамаре было тридцать два, а Надежде двадцать пять, родители — оба сельские учителя, отец историю вёл, мать начальные классы — привезли из деревни в Ленинград сберкнижку: сто десять тысяч рублей, накопленных за пятнадцать лет хозяйства, коров, поросят, гусей, на которых горбатились все, и дети, и внуки, по очереди, по расписанию каникул.
Тамара тогда уже была замужем, жила с Валерой в общаге завода. Родители отдали за кооперативную двушку семь тысяч двести — новоселье справили, соленья из деревни привезли, отец речь сказал, что дочке жить надо по-человечески.
Надежде тогда никто ничего не сказал. Она спросила один раз, тихо, на кухне у матери:
— Мам, а мне?
— Тебе замуж выйти надо, — ответила мать, не поворачиваясь от плиты. — Муж будет — квартиру и получите.
Через три года остатки — сто две тысячи восемьсот — сгорели в девяносто первом. Все разом. Никто уже не спрашивал, кому сколько было бы положено.
— Тёть Надь, мы юриста спрашивали, — сказала Оксана. — По закону вы обе имеете право на компенсацию из наследства. Даже если дом на тебя оформлен. Он так и сказал: если родители при жизни одному ребёнку квартиру дали, а другому нет — второй может через суд долю требовать.
— Это не про наш случай, — сказала Надежда спокойно. — Дарение восемьдесят восьмого года давно истекло по срокам. И дом мне не по завещанию перешёл — завещания вообще не было. Тамара сама, в две тысячи восемнадцатом, написала у нотариуса отказ от наследства в мою пользу. С печатью, официально. Могу бумагу показать.
— Так это я тогда была не в себе, я же говорю!
— Ты была в здравом уме и твёрдой памяти, так в бумаге и написано, — сказала Надежда. — Нотариус эту фразу не просто так пишет.
Похороны отца Надежда помнила подробно — потому что делала всё сама. Тамара приехала на второй день, гроб был уже выбран, поминки уже готовились. Тамара плакала громко, обнимала соседок, говорила: «Как же так, папочка», а на кухне в это время Надежда с соседкой чистила картошку на сорок человек.
На следующий день после похорон Тамара уехала — работа, отгулы кончились. Перед отъездом и подписала ту самую бумагу.
А до этого — пятнадцать лет, с две тысячи третьего по две тысячи восемнадцатый, — Надежда одна жила в деревне с родителями. Муж её умер в две тысячи третьем, детей не нажили, и мать тогда позвонила:
— Надь, ты одна теперь. Приезжай к нам, полегче будет — и тебе, и нам.
Она приехала. Мать в последний год лежала, не вставала, отца дважды парализовало — сперва отнялась правая рука, потом речь стала тяжёлой, слова путались. Дом был старый, вода из колодца, отопление дровяное, зимой Надежда сама пилила и колола дрова, сама носила воду, сама меняла отцу бельё.
Тамара приезжала раз в два года на неделю в отпуск. Один раз привезла с собой Оксану, тогда девятнадцатилетнюю — «отдохнуть от Питера, воздухом подышать». Оксана прожила две недели, ходила на речку, топила баню для себя, а деда с бабкой так ни разу и не помыла, не покормила с ложки.
— Тёть Надь, я маленькая была тогда, — сказала теперь Оксана. — Я не понимала.
— Тебе девятнадцать было, — сказала Надежда. — Я в девятнадцать уже полы в школе мыла после уроков за рубль пятьдесят, стипендии не хватало.
— Надь, ну хватит счёты сводить, — Тамара повысила голос, впервые за разговор. — Мы же сёстры. По-родственному. Дом сейчас пять миллионов стоит, риелтор смотрел. Продашь — три нам с Оксаной, два тебе. У тебя пенсия учительская, тебе много не надо, комнату снимать хватит с лихвой.
Надежда посмотрела на чашку перед собой, так и не притронувшись к чаю с самого начала разговора. Она думала не про чай — про то, что «пенсию учительскую» Тамара произнесла точно так же, как когда-то мать произнесла «муж будет».
— Тамар, — сказала она. — А ты забыла спросить, где я жить буду.
— Комнату снимешь, я же говорю. В деревне жильё дешёвое.
— Это мой дом. Родительский. Я в нём выросла, я в нём отца хоронила.
— Так и мы там росли! — вставила Оксана. — Ну, я не росла, но приезжала. Это же общая память. Тёть Надь, ну ты как собака на сене, ей-богу, — сама одна в доме сидишь, а нам с детьми ютиться.
— Собака на сене, значит, — Надежда усмехнулась одними губами. — А чей это дом, Ксюш, ты мне напомни. Мой или ваш с мамой?
Разговор шёл по кругу минут сорок, и с каждым кругом Тамара говорила громче, а Оксана — жёстче. К концу первого часа Оксана уже держала перед собой телефон, открытый на сайте агентства недвижимости.
— Вот, смотри, — тыкала она пальцем в экран. — Дом в соседней деревне, похожий, продали за четыре восемьсот. У тебя ещё участок пятнадцать соток, значит дороже выйдет.
— Я не собираюсь продавать, — сказала Надежда.
— Тогда что ты предлагаешь? — Тамара всплеснула руками. — Сидеть там одной до старости, пока мы с Оксаной вчетвером в двух комнатах ютимся?
— Ты не вчетвером. Ты с Валерой вдвоём здесь живёте.
— А ремонт нам не на что делать! Двадцать лет без ремонта, потолок в ванной сыпется. А у тебя дом, огород, всё бесплатно.
— Дрова я сама пилю, — сказала Надежда. — Воду сама таскаю. Бесплатно только воздух.
Тамара махнула рукой, встала, взяла телефон со стола.
— Мне Валере надо позвонить, у него совещание закончилось. Я на балкон выйду, поговорю, тут душно.
Вышла, притворив за собой балконную дверь — неплотно, на палец.
Оксана осталась на кухне, разливала себе воду из графина. Надежда вышла в коридор — в туалет собиралась, но на обратном пути остановилась, рука не легла на ручку двери сразу.
С балкона доносился голос Тамары, приглушённый, но разборчивый.
— Валер, я её дожимаю потихоньку. Надька мягкая, она всегда была мягкая, кивнёт в итоге. Пять миллионов за дом, три нам с Оксаной, два ей — у неё пенсия учительская, ей на комнату хватит с лихвой.
Пауза.
— Тогда через суд пойдём. Юрист сказал, если она откажется, можно оспорить ту бумагу, которую я в две тысячи восемнадцатом подписывала. Отказ от наследства. Скажу — под давлением подписывала, отец только умер, я не в себе была.
Ещё пауза, короче.
— Какая разница, правда это или нет. Скажу — под давлением, значит, под давлением. Судьи не телепаты, докажи, что я вру.
Оксана застыла с графином в руке, вода лилась мимо стакана на стол. Надежда стояла в коридоре, прижав ладонь к дверному косяку.
Тамара вернулась в комнату через минуту, убрала телефон в карман, села как ни в чём не бывало.
— Так вот, Надь, я говорю…
— Тамар, — сказала Надежда. Голос ровный, даже слишком ровный. — Я поеду. Мне на электричку в шесть тридцать.
— Погоди, а насчёт дома? Мы ж не договорили ещё.
— Договорили, — Надежда встала, взяла сумку. — Ты всё сказала. Я услышала.
— Куда ты так резко…
Надежда не ответила. Обулась в коридоре, кивнула Оксане — та стояла с мокрым от воды рукавом, не глядя на тётку, — и вышла.
Тамара что-то ещё говорила вслед, про то что не так поняли, — но дверь уже закрылась.
В деревню Надежда приехала поздно вечером, а на следующий день с утра поехала в райцентр, в нотариальную контору — на попутке с соседом, тем же самым, который возил её пятнадцать лет назад к нотариусу с бумагой от Тамары.
Нотариус, женщина лет пятидесяти, знавшая Надежду по прошлым делам, уточнила только:
— Дарение оформляем, с правом пожизненного проживания дарителя? Такое условие в договор внести можно, оно законное.
— Да, — сказала Надежда. — На Витю оформляем. С условием, что я в доме до конца жизни живу, в своей комнате.
Витя — сын покойного двоюродного брата, тракторист из соседнего села, тридцати двух лет — последние пять лет приезжал к Надежде каждые выходные без единой пропущенной субботы. Крышу перекрыл, забор поправил, дрова на зиму колол, воду из колодца тягал, когда у Надежды спина заболела в позапрошлом году. Приезжал не за долю, просто так — родня, хоть и не самая близкая по бумагам.
— Дак чего, тёть Надь, я всегда пожалуйста, — сказал он, когда она позвонила предупредить. — Дом-то не за это же беру, вы не думайте.
— Я знаю, Вить, — ответила она. — Потому и беру тебя, а не кого другого.
Документы на дом полностью перешли к нему в течение недели.
Через неделю после сделки Надежда написала Тамаре смс. Долго подбирала слова, переписывала два раза, потом отправила короткое:
«Тамар, дом я оформила на Витю. Он мне помогал пять лет, не за деньги. Хочешь оспорить — иди в суд. Только принеси в суд справку, кому родители кооператив покупали за семь тысяч двести рублей в восемьдесят восьмом. У меня копия есть».
Ответа не было час. Потом позвонила сама Тамара.
Голос у неё был другой — не тот, каким она привыкла разговаривать с сестрой свысока, из своей питерской квартиры.
— Надь… ты… ты чего это удумала…
— Тамар. Я тебя услышала, — сказала Надежда. — Услышь и ты меня.
Положила трубку. Первый раз за много лет ей не пришлось ничего добавлять — сказанного хватило.
Через неделю Оксана приехала в деревню одна, без матери, зато с двумя детьми — младшему четыре, старшему семь. Пропалывала грядки весь день, не разгибаясь. Есть предложенное сверх обычного — соленья, картошку с укропом — не стала, только чай пила, да и то без сахара.
Перед отъездом сказала, не глядя в глаза:
— Тёть Надь, я тебе позвоню.
Больше ничего не добавила. Уехала.
Тамара по-прежнему жила в двушке на Гражданке, с Валерой вдвоём, и потолок в ванной так и сыпался, ремонта не предвиделось. Оксана к матери ездить почти перестала — сказала однажды по телефону, коротко: «Мам, я через тебя тётю Надю чуть не потеряла, ты хоть понимаешь?» — и повесила трубку раньше, чем Тамара успела ответить.
Тамара обзвонила по очереди всех родственников — двоюродных, троюродных, — жаловалась, что Надежда «всех настроила против неё», что «дом увела хитростью», что «сестра родная предала». Никто особо не откликался. Витя уже год как ездил по родне на своём тракторе то за запчастями, то по делам, и рассказывал, как оно было на самом деле — без злости, спокойно, как есть.
Надежда в это утро вышла на крыльцо с ведром — куры не кормлены с вечера. Роса ещё лежала на траве, солнце только грело руки, не пекло. Она насыпала курам зерна, придержала щеколду сарая, чтобы не скрипела так громко, дошла до колодца и подняла полное ведро.
Поставила его у крыльца, села на нижнюю ступеньку и стала перебирать в тазу вчерашнюю картошку — какая на еду, какая на посадку.
На свекровь гадалку натравила