— Парень, ты мне зубы не заговаривай, — Надежда Петровна решительно преградила путь молодому человеку в ярко-красной куртке. — Тут фарфор. Бабушкин сервиз, между прочим. Настоящий, старый. Из Ленинграда везли. Открывай, говорю.
Курьер шумно вздохнул, переступил с ноги на ногу и поставил тяжелую картонную коробку на тумбу в прихожей. Вид у коробки был такой, словно по ней прошModificationлся табун лошадей: один край смялся в гармошку, а скотч наполовину отклеился.
— Женщина, у меня еще двадцать адресов до вечера. Мне некогда стоять и смотреть, как вы чашки разглядываете. Распишитесь вот здесь, в терминале, и я пошел.
— Никуда ты не пойдешь, — отрезала Надежда Петровна, доставая из кармана кухонные ножницы. — Если там осколки, я твою контору по миру пущу. Держи коробку.
Она ловко подцепила лезвием плотную ленту. Внутри зашуршали обрывки старых газет и пупырчатая пленка. Надежда Петровна запустила руки вглубь, бережно извлекая на свет большой супник с тонкими витыми ручками. На первый взгляд он был цел, но когда она сняла крышку, раздался тихий, жалобный хруст. От нежного фарфорового бока отвалился крупный острый кусок.
— Вот! — Надежда Петровна ткнула осколком почти в самый нос парню. — Видал? Разбито! Это же семейная реликвия, ее моя мама в блокаду сберегла! А вы… варвары!
— Да я-то тут при чем? — курьер сделал шаг назад, чуть не задев вешалку с куртками. — Мне на складе её такую выдали. Я вообще на машине вез, аккуратно, на заднем сиденье. Претензии в поддержку пишите, в приложении.
— Я тебе напишу! Я твоему начальству так напишу, что вы все без премий останетесь!
В этот момент входная дверь, которую курьер оставил приоткрытой, распахнулась шире. На пороге появилась Катя, невестка Надежды Петровны. В руках она держала пакеты с продуктами, лицо у нее было уставшим, а из-под шапки выбились пряди светлых волос.
— Ой, а что тут происходит? — Катя удивленно посмотрела на рассерженную свекровь и растерянного парня. — Мама, почему дверь нараспашку? Холодно же.
— Катя, ты посмотри, что они натворили! — Надежда Петровна повернулась к ней, потрясая осколком супника. — Твоя мать выслала сервиз, помнишь? Подарок на юбилей. И вот, полюбуйся! В хлам! Вдребезги!
Катя поставила пакеты на пол и подошла к тумбе. Она заглянула в коробку, потрогала пальцем трещину на фарфоре и тяжело вздохнула.
— Мама, ну не вдребезги же. Только супник повредился. Остальное вроде целое.
— Только супник? — голос Надежды Петровны взлетел до опасных высот. — Катя, это центральная вещь в гарнитуре! Без него это просто куча тарелок! И ты еще его защищаешь?
— Да никого я не защищаю, — Катя устало потерла переносицу. — Просто парень-курьер правда не виноват. Они же коробки на сортировке кидают. Вы отпустите его, пусть едет. Нам все равно ущерб никто сразу на пороге деньгами не отдаст.
— Ах, отпустите? — Надежда Петровна сузила глаза. — Тебе, значит, наплевать на память? Хотя, конечно, это же не твоей семьи вещь. Твоя мамаша просто упаковала как попало, как курица лапой, вот всё и побилось!
Курьер, воспользовавшись тем, что фокус внимания сместился, тихонько боком двинулся к выходу.
— Слышь, хозяйка, я пойду? — робко подал он голос. — Я в системе отмечу, что у вас претензия к упаковке.
— Иди, иди уже, — махнула на него рукой Катя.
— Стоять! — прикрикнула Надежда Петровна, но парень оказался проворнее. Он пулей выскочил на лестничную площадку и захлокнул за собой дверь.
В прихожей повисла тяжелая, звенящая тишина. Надежда Петровна стояла, сжав кулаки, и смотрела на невестку так, словно та только что совершила преступление.
— Ну и зачем ты это сделала? — тихо, но с явной угрозой спросила пожилая женщина. — Зачем ты его отпустила? Теперь мы ничего не докажем.
— Мама, перестаньте кричать, — Катя начала раздеваться, вешая пальто на крючок. — У меня голова раскалывается после работы. Нам ничего и так бы не доказали на месте. Надо звонить на горячую линию, составлять обращение. И вообще, причем тут моя мама? Она этот сервиз три часа упаковывала, я сама видела, когда у нее в гостях была. Она каждую чашечку в три слоя газет закрутила.
— Плохо, значит, крутила! — Надежда Петровна прошла в большую комнату и с размаху опустилась в кресло. — Если бы твоя мать головой думала, она бы такую ценность почтой не отправляла. Привезла бы сама, когда в гости собиралась. Но ей же лень! Ей проще откупаться от нас посылками.
Катя зашла в комнату вслед за ней и остановилась у стола. Её лицо заметно побледнело, а губы сжались в узкую линию.
— Вы сейчас на ровном месте мою маму оскорбляете. Ей шестьдесят пять лет, у нее ноги болят, какой «привезла бы сама»? Она от чистого сердца сделала подарок. А вы из-за одной трещины готовы всех грязью полить.
— Из-за одной трещины? — Надежда Петровна вскочила с кресла. — Да ты понимаешь, что этот сервиз — единственное, что у меня от матери осталось? Ну, точнее, точно такой же был у нас в доме, пока его при переезде не потеряли. Твоя мать знала, как я ищу именно этот рисунок, «Сетку-рабицу» синюю. Нашла ведь где-то, купила. И что в итоге? Прислала осколки!
— Да не осколки там! — Катя тоже начала терять терпение, её голос сорвался на крик. — Там одна трещина на супнике! Все чашки целы, все блюдца целы! Вы просто ищете повод, чтобы устроить скандал. Вам вечно всё не так. Мама плохая, я плохая, курьер плохой. Одна вы у нас святая и обиженная!
— Как ты со мной разговариваешь? — Надежда Петровна схватилась за сердце. — В моем собственном доме! Забыла, кто тебя тут прописал? Кто с твоим сыном сидел, когда ты на свою работу выходила?
— Ой, началось, — Катя всплеснула руками и отвернулась к окну. — Опять попрекаете пропиской и помощью. Да если бы мой муж, ваш сын Илья, зарабатывал нормально, мы бы давно съехали на съемную квартиру и ноги бы моей тут не было! Вы же каждый день мне кровь пьете. То пыль у меня на шкафу, то суп пересолен, то ребенка я не так одеваю. А теперь еще и сервиз этот несчастный! Да пропади он пропадом!
Катя резко повернулась, подбежала к коробке, которая так и осталась стоять в прихожей, вытащила оттуда уцелевшую фарфоровую тарелку и с силой швырнула ее на пол. Раздался громкий звон. Бело-синие осколки разлетелись по всему коридору.
Надежда Петровна охнула и прижала ладонь к рту. Она не ожидала от тихой и обычно покладистой Кати такой вспышки ярости.
— Ты… ты с ума сошла? — прошептала старушка. — Что ты делаешь?
— А то и делаю! — Катя тяжело дышала, ее глаза блестели от подступающих слез. — Раз он все равно испорчен, пусть вообще ничего не остается! Чтобы вы не сидели над ним и не чахли, как Кощей над златом, обвиняя всех вокруг! Надоело! Я всю неделю в офисе как проклятая пашу, домой прихожу — тут вы со своими вечными претензиями. Илья с работы задерживается, на звонки не отвечает. У меня сил больше нет!
Катя развернулась, пробежала в свою комнату и с грохотом захлопнула дверь. Спустя секунду оттуда послышался глухой плач.
Надежда Петровна осталась стоять посреди коридора. Она посмотрела на осколки тарелки у своих ног, потом на коробку, из которой торчал несчастный разбитый супник. Злость куда-то резко испарилась, оставив после себя только странную, звенящую пустоту и легкий стыд.
Она медленно подошла к коробке, бережно достала супник и унесла его на кухню. Села за стол, включила настольную лампу и принялась внимательно рассматривать повреждение. Отколотый кусок идеально ложился на свое место. Если взять хороший клей, аккуратно соединить края, то шва почти не будет видно. По крайней мере, на полке за стеклом серванта точно никто не заметит.
«И чего я так раскричалась?» — подумала Надежда Петровна, и ей стало не по себе. Ведь Катина мама действительно старалась, искала этот редкий фарфор, тратила деньги, упаковывала. А Катя действительно работает до поздна, устает, крутится как белка в колесе.
В прихожей послышался шум открывающейся двери. Это вернулся с работы Илья.
— Всем привет, — громко крикнул он, разуваясь. — Ого, а что это у нас тут за погром в коридоре? Кто тарелки бьет? На счастье, что ли?
Надежда Петровна вышла из кухни. Илья стоял посреди прихожей, удивленно разлядывая осколки. Из своей комнаты вышла и Катя, у нее были красные, заплаканные глаза и растрепанные волосы.
— Илья, не наступи, — тихо сказала Катя. — Я сейчас уберу.
— Да что случилось-то? Вы опять поссорились? — Илья переводил взгляд с матери на жену. — Мам, ну ты обещала мне не цепляться к Кате. Кать, ну ты чего плачешь?
Надежда Петровна сделала глубокий вдох, шагнула вперед и мягко отодвинула сына в сторону.
— Илья, не вмешивайся. Это наши женские дела. Катенька, иди сюда.
Катя замерла, не веря своим ушам. Надежда Петровна подошла к ней ближе и неловко, но крепко обняла невестку за плечи. Катя сначала напряглась, а потом расслабилась и уткнулась носом в теплое плечо свекрови, снова тихонько всхлипывая.
— Ну всё, всё, будет тебе, — приговаривала Надежда Петровна, гладя ее по спине. — Сама я дура старая, завелась из-за этой посуды. Подумаешь, вещь. Ну разбилась и разбилась. Главное же, что твоя мама обо мне вспомнила, приятно ведь. А супник мы склеим, у меня есть отличный клей в кладовке, японский, намертво берет.
— Правда склеим? — Катя подняла голову и вытерла слезы рукавом кофты.
— Конечно склеим. И тарелку эту, что ты грохнула, тоже соберем, если осколки крупные. Будет у нас сервиз с историей. Илья, что ты стоишь как истукан? Неси веник и совок, убирай давай. А мы с Катей чай пить пойдем.
Илья улыбнулся, явно обрадованный тем, что буря миновала так быстро и без тяжелых последствий.
— Слушаюсь, товарищ генерал, — бодро рапортовал он и пошел за веником.
Через полчаса на кухне уже вовсю кипел чайник. Осколки в коридоре были убраны, коробка перекочевала в угол, а на столе, на чистой салфетке, лежал многострадальный супник и тюбик прозрачного клея. Надежда Петровна аккуратно наносила состав на фарфоровый срез, а Катя придерживала деталь, чтобы она не съехала.
— Вот так, держи крепче, — шептала свекровь. — Еще минутку подержи, пускай схватится.
— Держу, мама, — улыбнулась Катя. — По-моему, вообще ничего не видно. Как будто так и было.
— Вот и отлично, — Надежда Петровна отложила клей и посмотрела на невестку теплым, понимающим взглядом. — Ты на меня не обижайся, Катюш. Характер у меня дурной, старость не радость. Одиноко мне иногда, вот и ворчу по пустякам.
— И вы на меня не обижайтесь, — Катя опустила глаза. — Я не должна была тарелку бить. Это от усталости, нервы сдали.
— Да ладно тебе, посуда бьется к счастью, это все знают, — Надежда Петровна ласково потрепала её по руке. — Зато пар выпустили. Давай-ка лучше чай наливать, вон и Илья уже к столу тянется. Садись, сынок, Катя как раз твой любимый пирог купила.
Вечер прошел на удивление тихо и уютно. Склеенный супник занял свое почетное место в центре серванта, за стеклом. Его маленькая трещина, едва заметная при обычном освещении, теперь казалась не изъяном, а напоминанием о том, что даже самые хрупкие вещи — и самые сложные отношения — всегда можно починить, если приложить к этому немного терпения и тепла.
Бывшая и нынешняя