— Что тебе, банок жалко?! Людям приятно, а ты ещё накрутишь — руки-то казённые, что ли!
Тамара Игнатьевна выволокла из погреба сумку — клетчатую, полосатую, с треснувшей ручкой. В сумке глухо стукнулись банки.
— Поставьте на место, — сказала Лена, не отрываясь от прилавка, который сколачивала во дворе к субботней ярмарке.
Дело было на даче в Ступино, суббота, полдесятого утра. Свекровь стояла на крыльце погреба и держала сумку так, будто это её законный трофей.
— Да я куме везу! У неё зять из больницы вышел, надо уважение оказать. Пять баночек лечо, три огурчиков — от нашей семьи. Что тут такого-то?
— Три огурцов и пять лечо, — повторила Лена. — Это тысяча восемьсот.
— Чего тысяча восемьсот?! — Тамара Игнатьевна аж задохнулась. — Ты мать родную обсчитываешь?! Совсем берега попутала! Копейка ей дороже родни!
Лёша, муж Лены, стоял у забора со шлангом и делал вид, что заливает огурцы. Огурцы уже плавали. Он подкрутил кран и стал смотреть, как течёт вода.
Свекровь поставила сумку на землю. Взяла вторую — синюю, хозяйственную.
— Я и врачихе Валентине Сергеевне обещала. Она Лёшеньку моего с давлением сколько раз выручала. Баночку помидоров, баночку аджики. От души.
— От чьей души? — спросила Лена.
— Как это от чьей? — Тамара Игнатьевна выпрямилась. — От семьи! Мы семья или кто? У нас всё общее. Погреб — это семейный фонд, а не твоя лавка. Ты закатала, я раздала — все довольны.
Лена отложила молоток. Прошла к погребу. Заглянула внутрь.
Полки стояли ровными рядами. На каждой банке — этикетка: «Лечо домашнее. Е. Морозова. Состав: перец, томат, лук, сахар, соль, масло. 350 р.» И в углу — маленький значок, серо-синий: плательщик налога на профессиональный доход.
Три полки внизу, у стены, где стояло лечо, зияли пустотами.
— Здесь было тридцать восемь банок лечо, — сказала Лена ровно. — Сейчас двадцать.
— Ну и что? — свекровь пожала плечами. — Закрутишь ещё. Тебе перцу, что ли, жалко?
Лена вышла из погреба.
Она знала свои полки до банки. Лето она провела не на пляже. Перец с рынка в Кашире, ящиками. Сахар — по чеку, мешками, из «Ленты», в июле по акции взяла шесть мешков. Стерилизация, закрутка, этикетки печатала сама на принтере. Лечо на ярмарке в Ступино уходило по триста пятьдесят, огурцы по триста. За сезон погреб приносил ей столько же, сколько основная работа за квартал. Четвёртая зарплата. Не хобби. Товар.
А свекровь считала иначе. Свекровь считала, что невестка «балуется баночками», а раз балуется — значит, не жалко.
— Тамара Игнатьевна, — сказала Лена. — За лето из погреба ушло тридцать банок. По прайсу это десять тысяч пятьсот.
— Каких десять тысяч?! — Свекровь всплеснула руками, кольца звякнули. — Ты мне счета выставлять будешь?! Родной матери?! Я тебя в семью приняла, а ты!..
— Вы взяли лечо восемнадцатого июля, — продолжала Лена. — Двенадцать банок, соседке в Малино на юбилей. Двадцатого августа — восемь, вашей куме. Ещё десять — по мелочи, в разное время.
— Да я не считала!
— А я считала.
Ярмарка была назначена на два часа. К половине первого во двор стали подтягиваться свои: сестра свекрови Галина с мужем Виктором, сама кума Надежда — та приехала «мимоходом», на самом деле за очередной порцией.
Расставили стол под яблоней. Тамара Игнатьевна командовала, куда ставить салат, будто это её двор, её стол и её яблоня.
— Надюш, ты садись, садись, — суетилась свекровь. — Сейчас я тебе гостинцев соберу с собой, как договаривались.
— Ой, да неудобно, — заворковала кума, усаживаясь и придвигая к себе тарелку.
— Чего неудобно! — Тамара Игнатьевна махнула рукой в сторону погреба. — Она у нас закатывает вёдрами, не обеднеет! Ей эти банки — семечки. Наберём, сколько надо.
Виктор молча ел солёный огурец. Галина оглядывала стол.
— Вкусное лечо, — сказала Галина. — Твоё, Лен?
— Моё.
— Продаёшь?
— Продаю. По триста пятьдесят.
Кума Надежда замерла с вилкой. Медленно опустила её.
— По триста пятьдесят? — переспросила она. — А мне Тамара говорила, это так, домашнее, лишнее…
— Да лишнее, лишнее! — заторопилась свекровь. — Ты кушай, Надь. Мы своим не считаем.
Лёша встал.
— Я это, забор гляну, — сказал он и ушёл к дальнему краю участка.
Тамара Игнатьевна поднялась, взяла со стула синюю сумку и понесла к погребу — при всех, победно.
— Сейчас, Надюш, доложу твоей врачихе гостинчик. Пусть знает, какая у нас семья хлебосольная. От Морозовых — с любовью.
Она спускалась в погреб и говорила уже оттуда, снизу, гулко:
— Это ж надо додуматься — с матери деньги драть! Я Лёшеньку растила, ночей не спала, а невестка мне баночку жалеет! Ни кола ни двора у неё за душой, одни банки, и тех жалко!
Стук банок. Свекровь считала вслух:
— Раз, два, три… лечо возьму пять, аджики две…
Лена подошла к погребу.
— Ни кола ни двора? — сказала она вниз, в темноту.
Свекровь высунулась с сумкой.
— А что, есть?! Дача не твоя, дом Лёшин, машина в кредите. Голь перекатная, а гонору!
Лена не ответила. Она протянула руку и взяла у свекрови из сумки одну банку. Перевернула. Показала.
— Читайте.
— Чего читать? — Тамара Игнатьевна прищурилась.
— Вот здесь. Фамилия. Состав. Цена. И значок — я самозанятая, налог плачу с каждой банки.
Свекровь взяла банку. Долго искала в кармане кофты очки. Надела.
— «Лечо домашнее… Е. Морозова…» — она осеклась. — Это что ж такое…
— Это не гостинец, мама, — сказала Лена. — Это товар с моим именем. Каждая банка — с чеком, с налогом, с фамилией. Раздавать моё имя бесплатно — всё равно что раздавать вашу пенсию: смотрите, как просто.
Она достала из кармана фартука сложенный лист. Развернула. Положила на бочку у входа в погреб.
— Тридцать банок за сезон. По прайсу — десять тысяч пятьсот. Здесь всё по датам. Оплата до пятницы. Или возврат тары с содержимым.
Тамара Игнатьевна села на приступок погреба, не дойдя доверху. Банка осталась у неё в руках.
За столом стало тихо.
— Тамар, — сказала кума Надежда странным голосом. — Так это ты мне ворованное возила?
— Почему ворованное! — вскинулась свекровь. — Семейное!
— Мам, — подала голос Галина от стола. — Ну ты же сама у неё из погреба брала. Без спросу. Я в июле видела, ты две сумки волокла, я ещё спросила — а ты сказала «Ленка разрешила».
— Да когда я говорила!
— В июле. У колодца. «Ленка разрешила, ей не жалко».
Виктор положил вилку. Отодвинул рюмку на середину стола. Встал.
— Пойду Лёшке помогу с забором, — сказал он и пошёл к дальнему краю участка, где Лёша третий раз изучал одну и ту же покрашенную доску.
Кума Надежда поднялась из-за стола.
— Я, пожалуй, поеду, — сказала она. — Неудобно как-то вышло.
— Надь, куда ты! — Свекровь заторопилась наверх из погреба, но зацепилась сумкой за косяк, и банки внутри жалобно звякнули.
Тамара Игнатьевна осталась стоять у погреба с синей сумкой в одной руке и банкой лечо в другой. Значок самозанятой смотрел на неё серо-синим квадратиком.
Ярмарка в тот день прошла хорошо. Лена продала двадцать две банки. Свекровь на ярмарку не пошла — сидела в доме, у телевизора, и на кухню не выходила.
Прошло две недели.
Кума Надежда объявилась в среду — сама, без звонка. Привезла на своей «Ладе» коробку. В коробке — все банки, что свекровь ей за лето перетаскала. Полные, нетронутые.
— Мы и не открывали, — сказала Надежда, отводя глаза. — Как узнала, что оно с прайсом да с твоим именем, — рука не поднялась. Неудобно чужим торговать под видом подарка. Ты уж извини, Лен. Я не знала.
Про свекровь Лена узнала от Галины — та звонила, докладывала родственные новости. Тамара Игнатьевна десять пятьсот не заплатила, но и брать из погреба перестала. Врачихе Валентине Сергеевне пришлось объясняться, что «гостинцев от семьи» больше не будет, — свекровь, говорят, сказалась приболевшей и на приём не пошла. Виктор с Галиной теперь приезжали к Лене отдельно, без Тамары Игнатьевны, и Виктор всякий раз брал банку лечо — за деньги, молча кладя триста пятьдесят на стол.
Лёша по-прежнему красил забор.
А в субботу на ярмарке в Ступино случилось вот что. Тамара Игнатьевна пришла — постояла у прилавка невестки, потопталась. А когда покупательница, немолодая женщина в панаме, взяла две банки лечо и спросила, кто делает, свекровь вдруг сказала:
— Это моя невестка закатывает. Лучше в районе никто не делает.
Лена этикетки в тот вечер допечатала новые — на осеннюю партию помидоров. Ровно шестьдесят штук. Пересчитала, убрала в папку принтера. Замок на погреб повесила новый. Ключ — себе в карман фартука.
— Пустоцвет! Год прожила и даже забеременеть не смогла! — крикнула свекровь, когда я уходила из их дома с чемоданом