— Спальню займём мы с Вадюшей. А тебе и в зале на диване хорошо будет, не барыня!
Инна поставила рабочую сумку на пол.
Кухня съёмной двушки в Реутове, вторник, седьмое июля. Говорила Лидия Борисовна — мать Вадима, приехавшая «на часок» и уже выставившая в прихожей два клетчатых баула.
Баулы стояли так, как ставят вещи люди, которые никуда не собираются. Один был расстёгнут, из него торчал махровый халат — Лидия Борисовна вытянула его и повесила на крючок в ванной. На тот, где висело полотенце Инны. Полотенце перекочевало на батарею.
— Шкаф в спальне освободи сегодня, — сказала она из коридора. — Две полки мне и одну Славику, мало ли, останется когда.
Инна не ответила. Прошла на кухню.
На столе уже лежал кулёк развесных конфет-подушечек — из тех, что берут по двести грамм и растягивают на неделю. Рядом Лидия Борисовна выкладывала свои чайные пакетики, связанные аптечной резинкой.
— Своим будем заваривать, чего зря твой дорогой переводить, — объявила она и открыла холодильник.
Контейнеры Инны с обедами на работу переехали на нижнюю полку, к банкам. На их место встали три пакета кефира и палка сыра в плёнке.
Вадим был на балконе. Стоял спиной, наушники на шее, в телефоне — объявления про прицепы. Он листал их уже минут двадцать.
— Вадюш! — крикнула мать. — Ты стол-то раздвинь, Славик со Светой к семи будут!
— Ага, — сказал балкон.
Лидия Борисовна была при параде: шифоновая блузка с широкими рукавами, лаковые босоножки, которые она не сняла в прихожей, и брошь-стрекоза с зелёными стёклышками — крупная, приколотая высоко, у самого плеча.
— И крем свой французский с подоконника убери, — добавила она, оглядев ванную. — Мне туда лекарства ставить.
Инна убрала крем в сумку. Молча.
Восемнадцать лет в расчётном отделе приучили: цифры не спорят.
Договор найма подписан в мае прошлого года. Пятьдесят две тысячи в месяц плюс коммуналка. Залог — ещё пятьдесят две. Четырнадцать месяцев подряд перевод уходил с её карты, двадцатого числа, на карту Ольги Тимофеевны — хозяйки, женщины дотошной, но честной. Вадим за всё время скинул девяносто тысяч, тремя частями, и каждый раз говорил «с премии закрою».
Премию он закрыл в марте. Сварочным полуавтоматом и компрессором в гараж — сто тридцать четыре тысячи, «под своё дело». Дело до сих пор стояло под плёнкой, а гараж он снимал за восемь.
Своя однушка у Инны была. От бабушки, в Ногинске, оформлена в две тысячи шестнадцатом, после наследства. Инна сдавала её за двадцать пять и на эти деньги закрывала половину аренды здесь. Девятнадцатого июня в щитке на площадке замкнуло проводку. Выгорели кухня и коридор, комната ушла в копоть, жильцы съехали в тот же вечер. Страховку она продлевала каждый май — одиннадцать четыреста в год, и Вадим каждый май говорил, что она деньги на ветер бросает.
Восемнадцать дней назад деньги на ветер перестали быть смешными.
Слава со Светой приехали в начале восьмого. Слава — старший сын — сразу нашёл в углу расшатанный табурет, перевернул его и принялся подтягивать шурупы. Света за стол не села. Встала у окна с телефоном.
— Садитесь, садитесь! — Лидия Борисовна двигала тарелки. — Инночка, ты чайник поставь, у тебя руки свободные.
Инна поставила чайник.
— Ну вот, — начала Лидия Борисовна. — Раз уж все собрались. Я в Электростали одна, давление скачет, вчера сто восемьдесят на сто было! Сын у меня где? В Реутове. Значит, я тут.
— Мам, — сказал Вадим.
— Что «мам»? Я мать! Я тебя одна на ноги поднимала! — Она повернулась к Инне. — А ты не смотри так. Ты в этой квартире кто? Никто. Ни расписаны, ни детей.
— Мы три года живём, — сказала Инна ровно.
— Три года она живёт! — Лидия Борисовна всплеснула руками и обратилась к столу, как в зал. — Вы посмотрите на неё! Пришла к мужику на всё готовое, а теперь ещё и погорела! Погорельцев в семье не держат, деточка, своё жильё иметь надо было!
Слава перестал крутить шуруповёртом. Потом снова закрутил.
— Своё у меня есть, — сказала Инна.
— Головёшки у тебя есть! — Лидия Борисовна придвинула к себе кулёк с подушечками. — Головёшки и сумка. И сорок семь лет. Ни ребёночка, ни угла. Куда тебе теперь? Кому ты нужна такая?
Инна поставила чашку на стол.
— Сорок семь?
— Сорок семь, сорок семь! — обрадовалась Лидия Борисовна. — Я в твои годы уже внука нянчила!
— Ясно.
— Вот и ясно! Значит, так: до конца июля поживёшь, а там к сестре своей и поедешь. Не чужие люди, поймём друг друга.
Она помолчала ровно секунду. И тут же:
— И вещи из спальни завтра в гараж перетаскайте, Вадюша поможет. И ключ от почтового ящика мне отдай, я на себя перепишу. И за июль сама заплатишь, раз уж месяц докатываешь.
Вадим встал.
— Я на балкон, покурю.
Телефон он оставил на подоконнике.
Инна к телефону не подходила. Ей и не понадобилось — своё голосовое Вадим отправил ещё в обед. Не в тот чат.
Она достала свой телефон, положила на стол между тарелкой Лидии Борисовны и кульком с конфетами и нажала.
Голос Вадима вышел из динамика громче, чем в жизни.
«Мам, ну не сегодня, а? Пусть до конца июля поживёт, притрётся, я потом скажу, что нам вдвоём тесно стало. Со шкафом ты права. Вещи её пусть в гараж, там место есть. И про квартиру не начинай при ней, я сам разберусь».
Тишина на кухне была короткая. Слава положил шуруповёрт на табурет.
Балконная дверь открылась.
— Это не то, — сказал Вадим. — Это я маме, чтобы отстала.
— Слышала, — сказала Инна.
Она достала из сумки сложенные вдвое листы. Четыре скреплённых и распечатку на две страницы.
Положила на стол, как кладут накладную.
— Договор найма от двенадцатого мая прошлого года. Наниматель — я. Одна. В апреле перезаключили, срок — до тридцать первого июля. Вадим в договор не вписан, он тут не проживает, он тут ночует.
— Это как это не вписан! — Лидия Борисовна дёрнулась к листам. — Это квартира моего сына!
— Это квартира Ольги Тимофеевны Гуськовой, — сказала Инна. — Она в Домодедове живёт, у дочери. Вселять сюда кого-то, кроме меня, можно только с её письменного согласия. Вашего имени в согласии нет, потому что согласия нет вообще.
Она развернула вторую распечатку.
— Здесь выписка по переводам. Двадцатого числа каждого месяца, четырнадцать месяцев. Пятьдесят две тысячи. Плюс залог. Семьсот восемьдесят тысяч. Ваш сын внёс девяносто. Остальное закрыла я — половину с зарплаты, половину с аренды ногинской квартиры.
— Ты нам тут цифрами не тычь!
— Тыкать не буду. Просто скажу, чем всё закончится. — Инна выпрямилась. — Я позвонила хозяйке в три часа дня. Продлевать не буду. Съезжаю тридцать первого июля, за квартиру по этот день оплачено. Ольга Тимофеевна не против — у неё уже есть люди.
Вадим шагнул к столу.
— Инн, ты чего? Мы же обсудим.
— Обсудили, — сказала она. — В голосовом.
— Погоди, а я? Мне же жить где-то надо.
— Пятьдесят две тысячи, — сказала Инна. — Двадцатого числа. Реквизиты в договоре, на второй странице.
Брошь-стрекоза съехала набок. Лидия Борисовна взялась за неё обеими руками и стала поправлять — долго, сосредоточенно, как будто во всей кухне сейчас важнее ничего не было.
Вадим посмотрел на часы.
— Мне в сервис. Там «Гранта» на подъёмнике, я обещал до десяти.
Мужчина, который весь вечер изучал прицепы, которые не купит, вспомнил про чужую машину.
— Вадюша! — крикнула мать ему в спину. — А я?!
— Мам, ну я недолго.
Ключи он взял с тумбочки. Свои, от квартиры, за которую заплатил девяносто тысяч из семисот восьмидесяти.
Света отодвинула чашку. Чашка была полная, она к ней так и не притронулась.
— Слав, поехали.
— Куда это поехали! — Лидия Борисовна поднялась. — Славик, ты матери нужен!
— Мам, у нас Мишка один дома, — сказал Слава. Больше он за вечер ничего не сказал.
Света уже стояла в прихожей. Обернулась к Инне, коротко:
— Коробки нужны? У нас в машине шесть штук, от плитки остались. Выгружу.
— Нужны, — сказала Инна.
Баулы Лидия Борисовна собирала сама, никого не позвав. Халат сняла с крючка последним. Чайные пакетики забрала, конфеты оставила.
Она уехала на такси в половине одиннадцатого. Триста рублей до платформы — сказала, что дороже не поедет, лучше на первой электричке.
Через три недели Ольга Тимофеевна позвонила Инне сама — уточнить показания счётчиков и заодно поговорить. Оказалось, Вадим тоже ей звонил. Просил оставить квартиру за ним и подождать с оплатой до октября. Хозяйка ждать отказалась и сдала двушку семье из Люберец, с первого августа.
Про остальное рассказала Марина из соседнего отдела — у неё муж работает в том же сервисе на Носовихинском. Вадим искал, с кем снимать пополам, обзвонил половину смены. Съехал в итоге в комнату в Балашихе, за двадцать две, а сварочник с компрессором перевёз к брату в гараж — платить ещё и за свой он не потянул.
Лидия Борисовна вернулась в Электросталь. К Славе со Светой она приехала в августе с теми же баулами; прожила девять дней и уехала обратно — Света поставила вопрос коротко, при муже, и муж на этот раз не стал крутить шурупы. Инне Света с тех пор написала один раз: спросила, не нужны ли ещё коробки.
Страховая перечислила восемьсот десять тысяч двадцать восьмого июля. Бригаду в ногинскую квартиру Инна пустила в середине августа, электрику меняют полностью, коридор уже отштукатурили. Сама сняла студию в Балашихе за тридцать одну, на год, с описью в двух экземплярах.
В первый же день, до того как расставила вещи, переписала показания счётчиков в тетрадь. Воду, свет, дату.
— Я не общий банкомат для твоей матери, Денис. Моя зарплата выросла, но я не обязана спонсировать капризы свекрови, — отрезала Майя.