– Опять на четвёртый с коляской? – Люба придержала подъездную дверь.
Я кивнула и перехватила Гошу поудобнее. Складная коляска висела на локте, лёгкая на вид, но к площадке между этажами становилась пудовой.
– Лифт-то вторую неделю стоит, – соседка покачала головой. – А молодые где?
– У Кристининой матери. На шашлыках. – Я поднялась на первую ступеньку. – До вечера.
Люба ничего не сказала. Только посмотрела так, как смотрят, когда всё понятно и без слов, и придержала мне дверь до конца пролёта.
Гоша уснул у меня на плече ещё во дворе. Полтора года, а весит уже прилично. Я несла его наверх и считала не ступеньки – их я знала наизусть, все семьдесят две, каждую щербатую. Я считала, на каком пролёте начнёт отдавать в затылок. Обычно на третьем.
В кармане фартука лежал розовый талончик. К кардиологу, на четверг, на десять утра. Я записывалась к нему месяц. Талончик был мягкий на сгибах – я его столько раз доставала и убирала обратно, что бумага стала как тряпочка.
В четверг у Дениса и Кристины были какие-то свои планы. Значит, Гоша со мной. Значит, талончик опять поедет в ящик комода, к прошлому такому же и позапрошлому.
Я разложила ребёнка в кроватке, села на край дивана и минуту сидела просто так, положив руки на колени. Потом достала тонометр.
Верхнее было высокое. Я и без прибора знала, что высокое, – по тому, как гудело в ушах на лестнице. Выпила таблетку, запила тёплой водой из чашки, которая стояла с утра. Чай остыть успел давно.
Это была не первая суббота. И не первый четверг, который я отдавала.
Денис – сын мой единственный. Хороший, в общем-то, парень. Женился три года назад, привёл Кристину, я была рада. Родился Гоша – я плакала от счастья в роддомовском коридоре, честное слово плакала. А потом как-то незаметно вышло, что счастье это стало моей работой. С девяти до вечера, без выходных, без «спасибо» и без «мам, ты как сама-то».
Муж мой, Гошин дед, до внука не дожил четыре года. И квартира эта, трёшка на Садовой, осталась мне одной. Большая, светлая, с балконом на две стороны. Мы её с ним всю жизнь собирали, по копейке, по коврику.
Я всё это к тому, что просить я не привыкла. Привыкла тянуть.
Вечером вернулись загорелые, весёлые, пахнущие дымком и вином.
– Ой, мам, спасибо, выручили, – бросила Кристина, скидывая босоножки в прихожей. – Гоша как, не капризничал?
– Хорошо себя вёл, – сказала я. – Кристин, а в четверг у меня к врачу. С утра.
– К врачу? – она уже шла на кухню, к холодильнику. – А что случилось?
– Да сердце пошаливает. Записалась вот, еле талон достала.
– Ну сходите, конечно. – Она открыла бутылку минералки. – А с Гошей кто?
Вот так это и звучало всегда. Не «мы посидим», не «мы отпросимся». А «а с Гошей кто». Как будто это я им должна найти няньку на время своего кардиолога.
– Может, вы бы с Денисом по очереди, – начала я осторожно. – Полдня всего.
– Мам, ну какое полдня, у Дениса отчёт горит, у меня маникюр записан за две недели. – Кристина отхлебнула из горлышка. – Вы же всё равно дома. Ну перенесите на попозже, врач-то не убежит.
Врач не убежит. Я убрала тонометр в тумбочку и ничего не ответила.
Но талончик в тот вечер в комод не положила. Оставила в фартуке.
В четверг я всё-таки собралась. Надела кофту поприличнее, взяла сумку, талончик переложила в паспорт, чтоб не потерять.
В половине девятого позвонил Денис.
– Мам, ты извини, такое дело. Кристинке плохо с утра, голова раскалывается. Мы Гошку сейчас подкинем, ты же дома будешь?
– Денис, я к врачу собралась. Ты помнишь, я говорила.
Пауза. На том конце что-то щёлкнуло – зажигалка, наверное.
– Ну мам. Ты серьёзно? Из-за какого-то давления? Тебе шестьдесят три, у всех давление. А тут живой ребёнок.
Из-за какого-то давления.
Я стояла в прихожей, в кофте, с сумкой на плече, и смотрела на свои туфли. Начищенные с вечера.
– Хорошо, – сказала я. – Везите.
Привезли через двадцать минут. Кристина спустилась из машины бодрая, ни следа головной боли, в новом сарафане. Сунула мне сумку с памперсами.
– Мам, вы чудо. Мы вечером поздно, у Лёшки день рождения, в ресторане. Не ждите.
Ресторан. Лёшкин день рождения. А голова, значит, к обеду прошла.
Я взяла Гошу. Талончик достала из паспорта уже вечером, когда малыш уснул. Развернула, разгладила на колене. Четверг, десять ноль-ноль. Прошло.
Положила его на подоконник. Не в комод – на подоконник, на видное место. Пусть лежит.
В тот вечер я впервые села и посчитала по-настоящему. Не годы – толку в годах. Я посчитала, сколько раз за последний год слышала «вы же всё равно дома». Сбилась на втором десятке.
А сколько они на себя тратили в те самые дни, когда я бесплатно сидела с их сыном, – это я даже прикидывать не стала. Ресторан, маникюр, шашлыки, прошлым летом море вдвоём – без меня и без Гоши, Гошу мне оставили на две недели. Няня, если по-хорошему, стоила бы тысяч сорок в месяц. Я обходилась им в ноль.
Утром Денис заехал за сыном и увидел талончик на подоконнике.
– Это что?
– К врачу. Вчера был. Я не пошла.
Он взял бумажку, повертел.
– Ну мам, ну что ты как маленькая, обиделась. Запишешься ещё.
Записалась ещё. К концу месяца, снова еле выцарапала. И положила новый талончик рядом со старым.
Их стало два.
День рождения было решено праздновать у меня. У Дениса тесно, а у меня зал большой, стол раздвижной. Юбилей Кристининой мамы, Тамары Николаевны, – пятьдесят пять. Родня, человек пятнадцать.
Готовила, само собой, я. Кристина обещала «помочь», приехала к трём с готовым тортом из кондитерской и села красить ногти в спальне, чтоб не облупились до гостей. Денис электрический мангал ковырял на балконе.
Я стояла у плиты с восьми утра. К обеду замутило, я пару раз присаживалась на табурет и пережидала, пока перед глазами перестанет плыть. Таблетку выпила прямо на кухне, не отходя от кастрюль.
Гости пришли к шести. Хвалили холодец, хвалили пироги. Тамара Николаевна, именинница, сидела во главе стола, довольная, в блёстках.
Я вышла на кухню за вторым чайником. И услышала, как в зале Кристина рассказывает своей тётке. Дверь была приоткрыта, они меня не видели.
– Да ну какая няня, ты что. Свекровь же под боком, ей всё равно делать нечего, сидит целыми днями. – Звякнула вилка. – А квартира вон какая, три комнаты. Нам с Дениской и достанется, куда денется. Одна живёт, ей столько зачем.
– А сама-то не против? – спросила тётка.
– Да кто её спрашивать будет. – Кристина засмеялась. – Она у нас удобная.
Я стояла с чайником в руках, за дверью, и не дышала.
Не про няню было обидно. Про няню я и так знала. Обидно было – «нам и достанется, куда денется». И вот это, лёгкое такое, между вилкой и салатом: «она у нас удобная».
Значит, вот как. Они не просто на мне ездят. Они уже всё поделили. Мою квартиру, наш с мужем дом, каждую стену в котором мы своими руками отделали, – они уже мысленно переклеили под себя обоями. И ждут. Терпеливо ждут, посадив меня нянькой, чтоб я не рыпалась и вела себя тихо. Удобно.
Я поставила чайник на плиту. Руки не дрожали. Вот что странно – совсем не дрожали. Внутри стало ясно и холодно, как в ноябре с утра.
Я вернулась в зал, разлила чай, разрезала торт. Улыбалась. Никто ничего не заметил.
Ночью, когда все ушли и я осталась среди грязной посуды, я подошла к подоконнику. Там лежали два розовых талончика. Я взяла оба, сложила вместе, убрала в карман халата.
Раз я у них удобная – значит, надо стать неудобной. Раз квартира им «и так достанется» – значит, не достанется. Никак.
Только вслух я не сказала ни слова. Впервые за долгое время я решила помолчать.
Второй талон был на среду. Опять на десять. Я держала его в паспорте и на этот раз никому про среду не говорила – боялась спугнуть.
Во вторник вечером Кристина написала: «Мам, завтра с утра Гошу привезём, часа на три, у нас дела». Я прочитала и долго смотрела на экран. Дела. Опять.
Написала в ответ: «Завтра не смогу. У меня врач».
Ответа не было час. Потом позвонил Денис.
– Мам, ну ты чего капризничаешь. Мы же не каждый день просим.
Не каждый день. Пять раз в неделю.
– Денис, мне к кардиологу. Второй месяц не могу дойти.
– Да сходишь ты к своему кардиологу! Один день! У Кристины запись в салоне, я на работе, а ребёнка куда? На улицу выкинуть?
Я закрыла глаза. И сказала – хорошо. Опять сказала – хорошо. Потому что «на улицу выкинуть», потому что живой ребёнок, потому что я бабушка, а бабушки для того и есть.
Привезли в девять. Кристина, уже накрашенная, в туфлях на каблуке, чмокнула Гошу в макушку.
– Мам, он немного не в духе, зубки, наверное. Вы его покачайте. Всё, побежала, опаздываю.
И побежала. И Денис за ней, к машине.
Гоша был не «немного не в духе». Гоша орал. Красный, в поту, выгибался у меня на руках, отталкивал бутылочку, выплёвывал соску. Я качала его, носила по комнате, пела, что помнила. Час. Полтора. В ушах у меня загудело знакомо, комната качнулась, я села на диван, чтоб не упасть, и держала внука на коленях, а он всё плакал.
Я набрала Дениса. Гудки. Сбросил. Набрала Кристину. «Абонент не может ответить». Написала обоим: «Гоша сильно плачет, не могу успокоить, приезжайте». Две галочки. Прочитано. Тишина.
Они прочитали. И не ответили. Он там надрывался, их сын, а они – она в салоне под лампой сушила ногти, он где-то по своим делам, и оба видели мои сообщения. И промолчали.
Талон на среду, на десять, лежал в паспорте на тумбочке. Стрелки на часах прошли десять. Прошли половину одиннадцатого. Гоша наконец выдохся, уснул на мне, мокрый и горячий. Я сидела под ним, боясь шевельнуться, и смотрела на паспорт.
Когда он крепко уснул, я переложила его в кроватку. Взяла паспорт, вынула талон. Среда, десять ноль-ноль. Снова прошло.
Мне надо было на воздух. Не думать – просто выйти, пока стены не сомкнулись. Я оставила дверь на цепочку так, чтоб слышать, если проснётся, спустилась во двор и пошла куда глаза глядят.
Дошла до аптеки. И встала напротив. Рядом с аптекой была контора с зелёной вывеской. «Недвижимость. Покупка, продажа, обмен». Я мимо неё ходила сто раз и никогда не читала.
А тут прочитала. Медленно, каждое слово.
Обмен.
Я стояла и смотрела на зелёные буквы, и то холодное, что поселилось во мне после юбилея, вдруг стало тёплым и живым. Как решение, которое давно созрело, а ты всё ждал, чтоб кто-то разрешил.
Никто не разрешит. Только сама.
Я вернулась домой, проверила Гошу – спал. Вечером приехали, весёлые. Кристина глянула на меня.
– Ой, мам, ну чего вы, мы же написали, что заняты. Подумаешь, поплакал, дети все плачут.
– Все плачут, – согласилась я. – Забирайте, поздно уже.
Ни слова больше. Я уже знала, что сделаю.
Через несколько дней я пошла в ту контору с зелёной вывеской. Женщина, Светлана, выслушала и записала. Трёшка на Садовой, в хорошем доме, только без лифта пока – ремонтируют подъезд. Продать. И купить взамен две небольшие: однушку мне, где-нибудь потише, и однушку сыну с семьёй.
– Разъезд, – кивнула Светлана. – С родственниками часто так. Оформим.
– Только тихо, – сказала я. – Никому пока. Сын не знает.
Она посмотрела внимательно, но переспрашивать не стала. В её работе, видно, всякое.
Дальше пошли недели, которых никто не заметил. Гоша был со мной почти каждый день, как обычно, и в те же дни ко мне приходили смотреть квартиру. Я говорила – подруга зайдёт, посидит. Денис с Кристиной и не интересовались, кто у меня бывает, лишь бы ребёнок был пристроен.
Покупатели нашлись быстро – семья с двумя подростками, им как раз три комнаты, и без лифта не страшно, дети большие. Однушки Светлана подобрала: мне – на тихой Заречной, с окном в сквер; им – поближе к Денисовой работе, в новостройке, пять минут пешком до его конторы.
Бумаги я подписывала в те часы, когда Гоша спал днём. Возила его в коляске к нотариусу – он дремал, я расписывалась. Ни разу никто ничего не заподозрил. Потому что бабушка с коляской – это так привычно, так удобно, так незаметно. Моя невидимость, на которой они годами ездили, теперь работала на меня.
Тонометр за эти недели я доставала реже. То ли таблетки помогали, то ли то живое, что проснулось во мне у зелёной вывески, лечило лучше таблеток.
Один раз только чуть не сорвалось.
Денис зашёл без звонка, а на столе лежала папка с документами. Он взял, начал листать.
– Мам, а это что за квартира? Однокомнатная какая-то, план какой-то.
Сердце у меня всё-таки стукнуло разок.
– Знакомой помогаю выбрать, – сказала я ровно. – С работы бывшей. Одна осталась, попросила поприсутствовать, я же в этом деле теперь понимаю.
– А-а. – Он положил папку. – Ну ты добрая у нас, всем помогаешь.
Всем помогаю. Кроме себя. Тридцать с лишним лет – всем, кроме себя. Он ушёл, а я села на диван и просидела так до темноты. Не от страха. Просто в этой большой светлой комнате, где балкон на две стороны, я последний раз сидела как хозяйка. Скоро всё завертится, и мне хотелось попрощаться со стенами по-человечески.
Сделка закрылась в четверг. В тот самый день недели, который я столько раз им отдавала. Мне это показалось даже справедливым.
В субботу я позвала их на завтрак. Сказала – блины напеку, соскучилась, приходите с Гошей пораньше.
Пришли к десяти. Кристина зевающая, в спортивном костюме, Денис с телефоном в руке. Гошу посадили на детский стульчик, я повязала ему слюнявчик и дала печенье.
Наложила блинов, налила чаю. Сели.
– Мам, ты чего-то торжественная, – сказал Денис, не отрываясь от экрана. – Случилось что?
– Случилось, – сказала я. – Я продала квартиру.
Он поднял голову. Кристина замерла с блином на вилке.
– В смысле продала? – Денис моргнул. – Эту? Нашу?
– Мою, – поправила я. – Эту. Трёхкомнатную на Садовой. Сделка прошла в четверг. Новые хозяева въезжают через неделю.
Тишина. Гоша стучал печеньем по столу.
– Вы, – начала Кристина и осеклась. – Вы шутите. Как продали, кому? Без нас?
– Без вас. На вырученное купила две однокомнатные. Одну – себе, на Заречной, с окном в сквер. Вторую – для вас, будете жить. Ключи в конверте, вон на серванте. Дом рядом с твоей работой, Денис, пять минут пешком. Всё уже куплено и на бумаге закреплено, обратно не отыграть.
Денис положил телефон экраном вниз. Впервые за утро посмотрел на меня по-настоящему.
– Мам, погоди. Ты разменяла квартиру? Тайком? И нам – однушку?
– Однушку, – подтвердила я. – Хорошую, светлую. Вам троим хватит, вы же молодые.
– Это же, – Кристина побледнела. – Тамара Николаевна, мама моя, говорила, что эта квартира нам, что мы с Дениской сюда переедем потом.
– Достанется, – закончила я за неё спокойно. – «Куда денется, нам и достанется». Я слышала, Кристина. На юбилее. Через приоткрытую дверь. И про «удобную» слышала.
Она вспыхнула, открыла рот – и закрыла.
– У вас неделя, – сказала я. – Новым хозяевам въезжать. Ключи от вашей однушки берите сегодня. Переезжайте – помогу с Гошей в день переезда, чтоб под ногами не путался. Один день. А дальше няню наймёте. Сорок тысяч, я узнавала. Как раз на что-то же хватало у вас – на маникюры да рестораны.
– Мам, ты с ума сошла! – Денис вскочил. – Неделя! У нас ребёнок! Куда мы за неделю!
– В свою квартиру, – сказала я. – В отдельную. Не ко мне в комнату на диван, не «под бок к бабушке». Своя. Многие о такой мечтают всю жизнь и не имеют.
– Это подло! – Кристина уже почти кричала. – Исподтишка! Могли бы поговорить как люди!
– Мы говорили. – Я встала, собрала свою тарелку. – Только вы меня не слышали. Три года не слышали. Я в среду к врачу собиралась, Гоша тут надрывался, а вы мои сообщения прочитали и промолчали. Вот тогда я и решила. Раз меня не слышно словами – услышите делом.
Денис схватил конверт с серванта, вытряхнул ключи, уставился на них, будто они кусались.
– А если мы не хотим туда? Если откажемся?
– Ваше право, – пожала я плечами. – Тогда снимайте. Няню всё равно ищите. Гошу я больше по будням не беру. По праздникам – с радостью, я же бабушка. В гости приходите, блинов напеку. А нянькой – всё, отработала.
Гоша, почувствовав, что взрослые ссорятся, скривился и заплакал. Кристина и Денис даже не повернулись к нему – смотрели на меня. А я подошла, взяла внука на руки, вытерла ему слёзы слюнявчиком.
– Ну-ну, Гошенька. Тише. Бабушка тут.
И поверх его тёплой макушки посмотрела на сына и сноху. Спокойно. Впервые за три года – совершенно спокойно.
Переезжали они через неделю, злые и молчаливые. В день переезда я сидела с Гошей, как обещала. Один день. Больше меня не просили – наняли няню, студентку, Кристина сама обмолвилась, не глядя на меня.
Прошло три месяца.
В моей однушке на Заречной тихо. Окно в сквер, по утрам голуби на карнизе, слышно, как внизу шуршит дворник. Я встаю когда высплюсь, пью чай горячим, не остывшим с вечера. Тонометр стоит в тумбочке, достаю раз в неделю, и цифры на нём человеческие.
К кардиологу я сходила. В четверг, в десять утра – именно так, как было написано на бумажке. Врач оказался толковый, назначил лечение, посмотрел поверх очков и сказал, что надо было приходить раньше.
Надо было раньше. Это я и сама теперь знаю. Не про врача – про всё.
Денис звонит по воскресеньям, коротко. Кристина не звонит совсем. На Гошин день рождения меня позвали – я пришла с подарком, посидела час, ушла. Внук ко мне тянулся ручками, а Кристина держала его и не отпускала. Ну и ладно. Он подрастёт – сам разберётся, у кого блины вкуснее.
Розовые талончики, оба, я не выбросила. Разгладила и положила на новый подоконник, под горшок с геранью. Пусть лежат. Чтоб помнить, чего мне стоило дойти до собственного кардиолога и чего – не дойти.
Слишком жёстко я с ними обошлась – или правильно, что поставила перед фактом, без разговоров и предупреждений?
А я сегодня спала до девяти. Проснулась, посмотрела в окно на сквер и поняла, что не жду ничьего звонка. И не боюсь, что он раздастся.
Бедные родственники нуждаются в помощи