Коробку с медовиком я держала на коленях всю дорогу – боялась, что крем поедет на повороте. Пекла с вечера, пропитывала ночь, утром подрезала бока ножом, чтобы ровно легли коржи. Тихий семейный ужин. Так Егор и сказал: мама зовёт своих, посидим, поедим, к десяти будем дома.
– Алён, ну что ты в неё вцепилась, как в младенца, – он кивнул на коробку. – Кинь назад, доедет.
– На коленях целее.
Мы поднялись на третий этаж. Дверь открылась раньше, чем он дотянулся до звонка. Свекровь стояла в халате, с блокнотом в руке и карандашом за ухом.
– Ну наконец-то. Егорка, руки помыл – и картошку чистить, там ведро. Алёночка, ты на салаты, я тебе всё расписала.
Я так и осталась в прихожей с коробкой.
– Раиса Аркадьевна, а сколько человек-то будет?
– Да свои же все, чего их считать. – Она уже шла на кухню, шлёпая тапками. – Проходите, время не ждёт.
На кухне стоял холодильник нараспашку, а рядом с ним – ещё один, соседский, с чужим магнитом в виде кота на дверце. На столе горой лежало мясо. Не на четверых. На батальон. Три пакета картошки у стены, ящик с зеленью, тазы, кастрюли, две упаковки одноразовых вилок. Медовик я приткнула на подоконник, единственное свободное место.
– Это что, вы к вечеру всё это?
– Мы, Алёночка, мы. – Свекровь ткнула карандашом в блокнот. – Оливье большая миска, селёдка под шубой, холодец я с ночи поставила – его только разлить. Мимоза. Мясо по-французски. Ну и так, по мелочи. Ещё винегрет, чуть не забыла. И горячее в двух вариантах. И нарезки. – Она перевернула страницу. Блокнот был исписан с обеих сторон, мелко, как рецепт из старой тетради. – Стулья я у соседей взяла, шесть штук, в коридоре стоят. Занесёшь потом, как накроем.
Шесть чужих стульев на ужин вчетвером. Я снова открыла рот и снова закрыла.
Егор уже сидел на табурете с ножом и первой картофелиной. Сидел спокойно, будто так и надо. Он с этой кухней вырос, для него ведро картошки в честь «посидим» – обычное утро.
– Раиса Аркадьевна, вы говорили, ужин. Тихий. Своим кругом.
– А это и есть свой круг. – Она наконец подняла на меня глаза. – Ты давай не рассуждай, а руки в дело. Салаты сами не нарежутся.
Я надела фартук. Свой, из сумки, я его всегда с собой вожу. Свекровь фартук не надевала. Она села за угол стола, положила блокнот перед собой и стала диктовать, что за чем.
Первый час я молчала. Резала, тёрла, мешала. Но когда она в третий раз сказала «ты помельче кубик, гости не любят крупный», я отложила нож.
– Раиса Аркадьевна. Раз гости, давайте я хоть знать буду, на сколько накрывать. Тарелок доставать сколько.
– Ой, ну считай сама, что ты как маленькая. – Она махнула рукой. – Достань все, что в серванте. И у соседки я взяла стопку, вон в пакете.
Я достала все. Пересчитала стопкой, молча, у себя за спиной, чтоб она не видела. И поняла, что тихого ужина не будет уже к полудню.
А ещё через час свекровь спохватилась, что мало сыра и совсем нет лимонада «детям». Каким детям на ужине своим кругом, я спрашивать не стала. Егор молча взял ключи и поехал в магазин – со своей картой, конечно. Вернулся с двумя пакетами и чеком, в который лучше было не смотреть. Свекровь чек не спросила. Свекровь спросила, взял ли он сметану пожирнее.
К четырём часам у меня ныла поясница, а на пальце правой руки набух волдырь от тёрки. Холодец я разливала по формам сама – свекровь только показывала пальцем, куда ставить. Мясо по-французски делала я. Оливье – я. Мимозу собирала слоями, пока Егор бегал в магазин за майонезом, которого «вдруг не хватило».
Раиса Аркадьевна руководила. Это надо уметь – так руководить, чтобы ни разу не встать. Она сидела, пила чай, поправляла причёску и время от времени заглядывала в кастрюли, как принимающая работу.
– Соли добавь. Ещё. Вот теперь мой холодец.
Мой холодец. Я тогда это пропустила мимо ушей. А зря.
Гости пошли к шести. И я наконец их сосчитала – не потому что хотела, а потому что расставляла приборы. Двадцать два человека. Столько село в тот вечер за стол, который мы накрыли вдвоём с Егором, – на ужин, куда нас звали своим кругом, посидеть вчетвером.
Пришли соседки, пришла подруга свекрови Галина с мужем, пришли какие-то женщины из её бывшего санатория, пришёл дальний племянник с женой. Все нарядные, с цветами, пустые – ни один не принёс даже хлеба. И все шли на кухню нюхать, что там.
– Раечка, ну ты даёшь, – ахала Галина над мисками. – Одна на такую ораву! Руки золотые.
– Да что ты, стараюсь помаленьку, – скромно отвечала свекровь и разглаживала на груди новую кофту. – Люблю, когда стол богатый.
Женщины из санатория пробовали мясо по-французски и закатывали глаза.
– Раиса, ну откуда руки такие! И работаешь, и по хозяйству. Мы бы уже с ног свалились.
– Привычка, девочки. Всю жизнь на семье.
Всю жизнь на семье. Я в тот момент выкладывала это самое мясо по-французски на большое блюдо – горячее, обжигало пальцы даже через полотенце. С утра я нарезала лук так, что глаза потом щипало до вечера. Собрала три салата, натёрла гору картошки в мимозу, оттёрла духовку и все противни после жаркого. Свекровь за весь день коснулась еды один раз – ложкой, чтобы попробовать соль.
Я стояла у раковины по локоть в пене. Егор носил тарелки в комнату. Мы – мебель. Нас не представляли.
Только одна женщина, соседка снизу, задержалась у плиты и тихо сказала: «Спасибо, дочка, вкусно как». И тут же оглянулась на дверь, будто сказала лишнее.
Я вытерла руки и вышла в комнату с блюдом холодца.
– Это Егор с утра чистил, а холодец, между прочим, тоже мы разливали, – сказала я Галине, спокойно, с улыбкой. – Раиса Аркадьевна руководила.
За столом на секунду стало тихо. Галина глянула на свекровь. Та засмеялась, будто я пошутила.
– Ой, невестка у меня боевая, всё-то ей помочь охота, водой не разольёшь. – И тише, уже мне, сквозь зубы: – Иди, там второе стынет.
Я пошла. Но кое-что уже щёлкнуло. Не «помочь охота». Я не напрашивалась. Меня поставили.
Часам к девяти гости раскраснелись, стол наполовину опустел, а у меня закончились чистые тарелки, и я мыла по третьему кругу. Тётя Валя, младшая сестра свекрови, вышла ко мне на кухню с рюмкой и села на табурет, где утром Егор чистил картошку.
– Умаялась, деточка? – Она смотрела на меня как-то виновато. – Ты не серчай на неё. Она всегда так.
– Как – так?
– А вот так. Созовёт полдома, а сама пальцем не двинет. – Тётя Валя отпила из рюмки. – Раньше муж покойный тянул, Царствие небесное, готовил-то он, руки золотые были. А как его не стало, она невесток запрягла. Славкину жену, Оксану, помнишь? Ты её не застала. Вот она годков шесть уже сюда ни ногой.
– Из-за этого?
– А ты думала. Точно так же вставала к плите затемно, а Рая гостям: ах, дети мои сами напросились, я-то не хотела их тревожить, а они рвутся, разве откажешь. – Тётя Валя усмехнулась и покачала головой. – Оксанке это надоело. Раз сказала прямо, при всех, что устала. Так Рая потом по всей родне разнесла: невестка скандальная, семью не уважает, Славку от матери воротит. Один в один как теперь про тебя начнётся, помяни моё слово.
– А зачем ей это? Народу полный дом, самой же тяжело.
– Затем, деточка, что одной ей страшно. – Тётя Валя понизила голос. – Овдовела – и как отрезало. Ей надо, чтоб дом был полон и чтоб все видели: у Раисы дети, невестки, стол ломится, всё при ней. А что стол этот вы ставите – так про то гостям знать не обязательно.
Я закрыла кран. В комнате свекровь как раз принимала очередной букет. До меня долетело, как она воркует над гостями: сами, мол, всё захотели, я разве могу молодым запретить, им же в радость.
Вот, значит, как. Мы не работники даже. Мы – доказательство. Что у Раисы Аркадьевны большая дружная семья, которая рвётся ей служить. Что она не одна. Ради этой картинки я и стояла весь день у раковины.
Через минуту в комнате зазвенели вилкой о бокал. Свекровь встала – единственный раз за день она поднялась ради чего-то – и произнесла тост. Поблагодарила Галину, что приехала через весь город. Поблагодарила санаторных подружек, что не забывают. Поблагодарила племянника с женой за цветы. Про сына, который с утра начистил ведро картошки, не сказала. Про невестку, которая собрала весь этот стол, не сказала тоже. Мы с Егором в этом тосте просто не существовали.
Свекровь заглянула на кухню, увидела меня без дела и сунула мне в руки стопку грязных тарелок, которые несла из комнаты.
– На-ка, добей, и чай ставь, гости про торт спрашивают. Медовик мой доставай.
Медовик мой. Второй раз за день.
Я взяла тарелки. Поставила их обратно на стол. Сняла фартук, свернула и положила сверху.
– Егор. Одевайся. Мы едем.
Он вышел из комнаты с недоумением.
– Куда едем, чай же сейчас.
– Домой. – Я уже была в коридоре, надевала куртку. – Раиса Аркадьевна, торт я пекла свой, дома. Он на подоконнике. Режьте сами, вы же тут хозяйка.
Свекровь оторопела на миг, а потом заулыбалась гостям, которые высунулись из комнаты.
– Ну молодёжь, у них всегда дела. Езжайте, езжайте, спасибо, помощнички.
Помощнички. Мы спустились по лестнице, и я слышала, как наверху уже смеются. Егор молчал всю дорогу. Только у подъезда спросил:
– Ты чего так резко? Мать же старалась.
– Она не старалась, Егор. Она сидела. Спроси у тёти Вали, куда делась Оксана.
Про Оксану он спросил. Не сразу, через неделю, но спросил – у самой тёти Вали, по телефону. Я не слышала разговора, слышала только, как он потом долго сидел на кухне в темноте. Оказалось, брат ему когда-то говорил, что Оксана «стала холодная, отдалилась». А она просто перестала ездить в этот дом. Никто не связал.
Свекровь мне не звонила. Егору звонила – про давление, про соседку, про то, что я «взбалмошная, но это возрастное». Он отвечал коротко. Тема медовика и того вечера не поднималась, будто ничего и не было.
Прошло почти полгода. Осень уже облетела, когда Егору снова позвонила мать. Он держал телефон на громкой, чинил кран, руки были заняты.
– Егорушка, приезжайте в субботу. Соскучилась. Посидим по-семейному, скромненько, вчетвером – ты, Аллочка твоя, я да тётя Валя. Никого больше. Пирожков напеку.
Аллочка. Она даже имя моё не выучила за четыре года.
– Мам, я спрошу у Алёны.
– Да чего спрашивать, свои же люди. Скромно всё, тихо. К девяти дома будете.
Тихо. Скромно. Вчетвером. Я стояла в дверях ванной и слушала эти же самые слова, слово в слово, которые слышала полгода назад. И у меня внутри ничего не оборвалось. Наоборот – стало очень спокойно и очень ясно.
Раньше я бы отказалась. Сказала бы Егору: не поеду, и всё. И он бы дулся, и мать бы названивала, что я семью развалила. Отказ – это скандал, где виновата всегда я.
Я вышла из ванной.
– Скажи маме, что мы приедем.
Егор аж кран выронил.
– Ты серьёзно? После того раза?
– Абсолютно. – Я села напротив. – Только приедем мы по-особенному. Слушай.
Я объяснила. Мы соглашаемся. Мы обещаем быть к четырём – помочь. А в субботу никуда не едем. Сидим дома. И тянем. Оправдание за оправданием, звонок за звонком. И слушаем, что там на самом деле творится в её «скромно вчетвером».
Егор молчал долго.
– Это как-то – по-детски, что ли. Может, просто скажем прямо, что не хотим горбатиться?
– Прямо мы говорили. Помнишь, чем кончилось? Она гостям объявила, что я сама напросилась. – Я взяла его за руку. – Я не хочу спорить, кто прав. Я хочу, чтобы ты своими ушами услышал, сколько там народу в «скромном ужине». Один раз. И всё.
Егор отвернулся к окну. Долго молчал.
– Я Славке вчера звонил. Спросил напрямую, чего Оксана к матери не ездит. – Он тёр большим пальцем костяшки. – А он мне: да не отдалилась она, Егор. Просто больше не смогла. А я шесть лет считал её сухарём. Мать так рассказала, и я поверил.
– Вот и я не хочу, чтобы про меня так же рассказывали, – сказала я.
Он думал до ночи. А наутро сказал:
– Ладно. Один раз. Но телефон буду держать я.
В субботу мы оделись как на праздник. Я – в то платье, что берегла, Егор – в рубашку. Накрыли себе стол на двоих: запекли курицу, открыли вино, поставили свечку. Красиво. Телефон лежал между тарелками на громкой связи, чтобы слышали оба.
В полтретьего Егор набрал мать.
– Мам, мы выезжаем чуть позже, машина не заводится, я аккумулятор поставлю на зарядку.
– Ой, а как же, тут же помочь надо, картошку кто чистить будет. – Она вдруг осеклась. – Ну давайте побыстрее, ждём.
Картошку. Кто чистить будет. На ужине вчетвером картошку чистит один человек – хозяйка. Я посмотрела на Егора. Он тоже это услышал.
Мы выпили по бокалу за наш собственный тихий вечер. Через полчаса – снова звонок.
– Всё, завёл, выезжаем. О, нет, подарок дома забыли, надо вернуться, примета плохая.
– Егор, ну сколько можно, гости уже собираются. – И опять запнулась, будто прикусила язык. – Тётя Валя одна не справляется.
Тётя Валя одна не справляется с четырьмя людьми за столом. Мы неспешно ели курицу. На фоне в трубке было слышно уже не тишину скромного вечера – гул. Женский смех, звон посуды, чей-то бас у окна.
Ещё через час Егор позвонил снова.
– Мам, банку варенья тебе везли, разбилась в машине, весь салон в стекле, убираемся.
– Да плюнь ты на варенье! – Она почти кричала. – Люди пришли, а стол полупустой стоит, я не успеваю!
Люди пришли. Я загибала пальцы под столом. Про «вчетвером» она уже и не вспоминала.
В пять Егор набрал в последний раз.
– Представляешь, мне с работы позвонили, срочно. Заскочу на пятнадцать минут и сразу к тебе.
– Какая работа в субботу?! – Голос у неё сорвался. – Тут полный дом! – Она осеклась, но слово уже вылетело. – Люди сидят голодные, а горячее кто? Салаты кто? Я одна, что ли?
Полный. Люди сидят. Она уже не пряталась. За её спиной кто-то крикнул: «Рая, а горячее скоро?»
Егор смотрел на телефон, и лицо у него было такое, будто он что-то ронял внутри и не мог поймать.
Я протянула руку. Он отдал мне трубку.
– Раиса Аркадьевна, это Алёна. – Я говорила ровно, тихо, как она тогда, сквозь зубы, только без злости. – Вы сказали – вчетвером. Скромно. А у вас полный дом гостей, и снова некому чистить картошку. Как в прошлый раз. И в тот, когда у вас была Оксана.
Секунда тишины. Даже гул на фоне будто притих.
– Ты – да как ты смеешь! – Она задохнулась. – Я мать! Я вас растила, я вам стол накрыла, а вы! Егор! Егор, ты слышишь, что твоя жена несёт?! Оба сюда сейчас же, я вам покажу, кто в этой семье главный!
Я нажала на красную кнопку. И, чтобы она не перезвонила, выключила телефон совсем. Экран погас.
Стало тихо. По-настоящему тихо – так, как обещали нам в приглашении. Свеча на нашем столе чуть подрагивала. Егор сидел, опустив плечи, и смотрел в свою тарелку. Я взяла его за руку, и мы просто сидели. Никто не диктовал мне, помельче резать кубик или покрупнее. Я слушала эту тишину и понимала, что она мне досталась не бесплатно – но что цена справедливая.
Ту субботу мы всё-таки досидели не дома. Вечер провели у моих родителей – я позвонила маме ещё днём, и она сказала: приезжайте, конечно, картошки на всех хватит.
Мама завязала на мне фартук сама, у порога, и тут же увела к плите – но рядом уже стоял папа с ножом, и Егор, закатав рукава, чистил лук, и все смеялись, что он плачет. Медовик я привезла свой, второй за полгода, и его съели до крошки, и мама три раза сказала, что таких коржей в жизни не пробовала.
Телефон я включила поздно вечером. Одиннадцать пропущенных от свекрови и сообщения. Что я разлучница. Что я настроила сына против матери. Что она этого не забудет и родне уже всё рассказала – какая невестка ей досталась.
Слава прислал Егору одну строчку: «Наконец-то хоть кто-то. Оксана привет передаёт». Больше не написал ничего, но и этого было довольно.
Раиса Аркадьевна не звонит больше сама. Через тётю Валю передаёт, что «двери открыты», если мы «одумаемся и извинимся». Извиняться она не собирается. Егор матери не набирает. Иногда, как в тот вечер, он подолгу смотрит в окно, и я знаю, о чём – у него была мать, а теперь на её месте телефон, который он не берёт. Эту дыру я ему проделала своими руками, в тот момент, который выбрала сама.
Может, надо было проще. Отказаться сразу, по-взрослому, ещё в трубку, а не тянуть время и не ловить её при полном доме гостей.
Выбрала я не то время?
А фартук в тот вечер с меня сняла мама. Сама развязала тесёмки на спине, усадила за стол и сказала: сиди, ты своё отработала. И я села. И меня никто не позвал обратно к плите.
Согласна отчитываться за каждый шаг