– Мам, ты чего не позвонила, – сказала моя дочь Катя и вытерла руки о фартук. – Я бы прибралась.
– А чего у тебя прибираться. У тебя всегда чисто.
Я пришла к ней в субботу без звонка, с банкой солёных огурцов и парой пирожков. И первым делом споткнулась в прихожей о новые белые кроссовки – мужнины, чистые, с толстой подошвой, из тех, что стоят как моя пенсия. А рядом на вешалке висело её пальто с обтрёпанным рукавом. Рукав этот я знала наизусть: пальто я ей сама покупала, ещё до свадьбы, третью осень она в нём ходит, и подкладка на манжете давно махрится.
Зять мой, Артём, сидел на диване с новой коробкой на коленях. Игровая приставка, чёрная, глянцевая. Он как раз разматывал провода, довольный, как ребёнок под ёлкой.
– Валентина Сергеевна, здрасьте, – кивнул он мне. – Вы вовремя. Я тут наконец взял себе. Полгода собирался.
– Взял, значит, – сказала я и посмотрела на коробку. – Дорогая штука?
– Да ну. По акции брал, со скидкой, я же в магазине электроники работаю, нам сотрудникам дешевле. Ерунда.
Я поставила огурцы на стол. Кухня у них съёмная, маленькая, обои с чайниками, чужие. Катя разливала чай, а я смотрела, как она снимает с полки две целые чашки, а третью, с отбитой ручкой, оставляет себе. Всегда себе бракованную.
– Катюш, – говорю, – а к зубному ты сходила? Ты в прошлый раз жаловалась.
Она глянула на меня быстро, будто я что-то не то спросила.
– Схожу. Там дорого сейчас, я на другой месяц запишусь.
– На другой месяц, – повторила я.
Артём в комнате уже воткнул провод в телевизор, экран замигал синим. Он не слышал нас или сделал вид. А я сидела и складывала в уме: коробка новая, кроссовки новые, а дочь моя третий год в одном пальто, и зуб на другой месяц.
– Артём, – позвала я громче. – А обои-то у вас отваливаются вон, в углу. Хозяин не подклеит?
– А, это. Да ладно, живём же. Кать, ты чайник поставила?
– Поставила, – отозвалась дочь.
Я допила чай из щербатой чашки, потому что взяла её первой, нарочно. Катя заметила, дёрнулась перехватить, но я уже пила.
– Ты чего бракованную взяла, – шепнула она.
– А ты чего всегда бракованную берёшь, – шепнула я в ответ.
Она не ответила. Ушла к раковине. А из комнаты донеслось: пиу-пиу, взрыв, победная музыка. Зять мой играл.
Я собралась через час. Катя пошла провожать меня до подъезда, я взяла её под руку.
– Дочь, – сказала я уже у двери. – Пальто-то новое пора. Смотреть больно.
– Мам, ну какое пальто. Мы за квартиру платим, за коммуналку. Не до пальто.
– За квартиру. А приставка?
Катя вздохнула так, что я поняла: этот разговор у них дома уже был, и не раз.
– Это его. Он на свои взял. Мам, не начинай, ладно? У всех мужья как мужья. Другие вон пьют, а мой дома сидит.
Я не стала начинать. Поцеловала её в макушку и пошла вниз. А в спину мне из открытой форточки опять: пиу-пиу. И я всю дорогу до автобуса думала: дома сидит. Это теперь у нас достоинство мужа – что дома сидит и в свои игрушки играет, пока жена из щербатой чашки пьёт.
Через две недели Катя позвонила мне поздно вечером, и голос был какой-то ватный, глухой.
– Мам, ты не приезжай завтра. Я, наверное, полежу.
– Что случилось?
– Зуб. Тот самый. Разболелся сильно, щёку тянет. Не до гостей.
Я переложила трубку к другому уху.
– Так иди к врачу, я тебе про что говорила.
– Пойду. В понедельник. Сегодня уже поздно, приём закрыт.
Я села на табуретку в прихожей, как была, в тапках.
– Катерина. У тебя болит, а ты в понедельник. Ты чего тянешь, дочь?
Она помолчала. Потом сказала совсем тихо, будто боялась, что в комнате услышат:
– Мам, там пломба тысячи три, а если чистить канал – все шесть. У нас сейчас никак. Артём в пятницу с ребятами собрался в бар, я обещала, что дам ему. Уже обещала.
Я держала трубку и не знала, что сказать. Дала я себе слово в чужую семью не лезть. Своя голова у дочки на плечах, взрослая женщина, двадцать семь лет. Но одно дело не лезть, а другое – слушать, как она с флюсом откладывает себе на мужнин бар.
– На бар, значит, есть, а на зуб нет.
– Мам.
– Всё. Молчу.
Я и правда замолчала. А наутро приехала к ним, хоть она и просила не надо. Открыл Артём – и обут был в те самые белые кроссовки, а на улице дождь моросил, во дворе лужи. Он куда-то собрался.
– О, Валентина Сергеевна. А Катя лежит, ей нехорошо.
– Вижу, что нехорошо. Ты куда это в белых по такой погоде?
Он посмотрел на ноги, будто первый раз их увидел.
– Да я аккуратно, по краешку. К ребятам на часок, договорились уже.
Катя лежала в комнате, щека припухла, к скуле прижата бутылка с тёплой водой вместо грелки. Я села рядом, погладила её по волосам, как маленькую.
– Артём, – сказала я, не оборачиваясь. – Ты вот что. За квартиру в этом месяце ты плати. Весь взнос. А Катя пойдёт к врачу и канал вычистит.
В комнате стало тихо. Артём стоял в дверях, переминался с ноги на ногу.
– Ну а чего сразу я весь. Мы же всегда пополам делим, по-честному.
– По-честному, – сказала я. – А зуб ей кто пополам вылечит?
Тут Катя приподнялась на локте, и я думала, она меня остановит, скажет, мам, не надо, не позорь при нём. А она вдруг сама, глядя мужу в глаза:
– Тём. Мама права. В этом месяце квартиру ты. А я к стоматологу. Один раз можно?
Он пожал плечами, буркнул «да ладно, чего вы, можно» и ушёл к своим ребятам. В белых кроссовках, прямо по лужам, я в окно видела, как он их огибает на цыпочках.
Катя откинулась на подушку и закрыла глаза.
– Первый раз ему сказала, – проговорила она. – За три года первый раз про деньги первая заговорила.
– И как оно?
– Да никак. Согласился же сразу.
Я не стала говорить вслух, что согласился он как-то уж очень легко, будто ему без разницы, чей это взнос и чьи деньги. Раз мама с тёщей решили – ладно. Но себе на ум взяла.
К зубному Катя всё-таки сходила, во вторник, канал ей вычистили, стало полегче. А в субботу она приехала ко мне сама, чего давно не бывало, и мы сели на моей кухне, и она рассказала мне то, чего я про их жизнь толком не знала.
– Мам, ты только не думай, что он плохой, – начала она, крутя в руках ложку. – Он не жадный, не пьёт по-чёрному, руку ни разу не поднял. Он просто не понимает. Вот честное слово, не понимает.
– Чего он не понимает, Катюш.
– Ему родители всю жизнь дают. Сколько его знаю. День рождения – конверт. Праздник – конверт. Просто так заедут – свёкор, Гена, ему пару тысяч в карман сунет, на бензин, говорит, сыну. И так с детства. Он привык, что деньги – они как вода из крана. Всегда откуда-то текут. Свои кончились – мама с папой добавят.
– А ты?
– А я коплю, – сказала она и усмехнулась невесело. – Он надо мной посмеивается. Кать, говорит, ну зачем ты как бабка над копейкой трясёшься, живём один раз. А я по-другому не могу. У меня если на карте пусто – паника, спать не могу.
Я слушала и вспоминала свекровь её, Людмилу Петровну. Видела я её всего пару раз. Гладкая такая женщина, ухоженная, всё сына Артёмушкой зовёт, всё у неё ему тяжело, всё его надо поберечь.
– Катюш, – сказала я осторожно. – А выходит так. Вы вдвоём с ним тянете съём, коммуналку, еду. А сверху ему ещё родители подкидывают. И эти деньги – они куда идут?
Дочь пожала плечами.
– Себе. На игры эти, на кроссовки, на посиделки с ребятами. Я как-то раз сказала – Тём, давай хоть то, что папа тебе даёт, будем в общее складывать. А он обиделся до слёз почти. Говорит, это МНЕ папа даёт, лично мне, а не тебе, чего ты чужое считаешь.
Вот тут меня и кольнуло по-настоящему. Чужое. Три года как расписаны, а деньги у него делятся на его и чужие. И жена – в чужих.
– И ты всё это терпишь. Молчишь.
– А что я сделаю, мам, – она положила ложку. – Поругаемся – день дуется, потом мирится, и всё то же самое. Он ведь даже не злится. Он искренне, по-детски не понимает, чего я от него хочу. Смотрит как обиженный щенок.
Я налила ей ещё чаю. И сказала одну вещь, за которую потом сама себя грызла не одну ночь.
– Знаешь что, дочь. Ты его не переделаешь. Такого переделывать надо было в пять лет, ремнём да без сладкого. А сейчас поздно. Какой есть, такой и будет до старости. Ты только для себя реши: тебе с таким всю жизнь тянуть или всё-таки нет.
Катя ничего не ответила. Отвернулась к окну. Но я видела – слова эти в неё упали, как камень в колодец. И покатились куда-то на самое дно.
А через неделю у них была годовщина. Три года. Позвали меня. Позвали его родителей. И вот там, за праздничным столом, всё и разъехалось по швам.
Собрались в субботу, у Кати с Артёмом, в их съёмной. Людмила Петровна привезла торт в коробке с ленточкой, Геннадий – коньяк в подарочном пакете. Я – миску оливье, большую, как положено. Катя накрыла на стол, старалась, постелила ту самую скатерть, что им на свадьбу дарили, белую, до сих пор как новая, она её берегла для особых случаев.
Сели. Выпили за молодых, за три года. Артём был весёлый, в новой рубашке в клетку. А у Кати с самого утра опять раздуло щёку – на этот раз другой зуб, соседний, снова флюс начинался. Она сидела с краю, приложив к лицу сложенный платок, и почти ничего не ела.
– Катенька, ты что бледная такая, – заметила Людмила Петровна, накладывая себе салат.
– Зуб, – коротко сказала Катя.
– Ой, беда с ними, с зубами. Ты не тяни, деньги на здоровье не жалей, здоровье не купишь.
Я чуть вилку не выронила. Деньги на здоровье не жалей. Сказала бы ты это, голубушка, своему сыночку.
А дальше свекровь, добрая душа, решила при всех похвастаться заботой. Подняла рюмочку, обвела нас довольным взглядом и говорит:
– А мы вам, дети, подарок хотели. Мы ж как задумали. Дай, думаем, денег молодым на годовщину, на хозяйство, на нужное что-нибудь по дому. Правда, Ген? Хотели ведь деньгами.
– Хотели, – кивнул Геннадий и разлил ещё коньяку.
– Да только Артёмушка нам говорит: не надо, мол, деньгами, мне компьютер игровой сто лет нужен, хороший, мощный, для игр этих его. Ну мы и рассудили – чего деньгам зря лежать. Отдали ему на компьютер, всё как он просил. Он же так хотел, сыночек наш. Вон, в комнате стоит уже, красавец, вчера собрал.
За столом стало тихо. Слышно было, как у соседей за стеной капает вода из крана. Я посмотрела на Катю. А Катя смотрела на свекровь не отрываясь, и платок медленно-медленно опустился от лица, и я увидела её раздутую щёку целиком, при всех.
– На хозяйство, – сказала Катя очень ровно, слишком ровно. – Вы хотели дать нам на хозяйство. Нам двоим.
– Ну да, – заулыбалась Людмила Петровна, не чуя беды. – А Артёмушка попросил на компьютер себе. А мы что, чужие ему? Родителям для дитя не жалко.
– А я в этом месяце к стоматологу на второй зуб не пошла, – всё так же ровно, каждое слово отдельно, продолжала моя дочь. – Потому что три тысячи не набралось. Три тысячи, Людмила Петровна. А компьютер игровой сейчас сколько стоит? Тысяч восемьдесят? Сто?
Свекровь растерялась, заморгала, глянула на сына.
– Тём, ну скажи ты ей. Это ж тебе подарили, законно, тебе.
И тут я не выдержала. Ей-богу, дала себе зарок молчать, сидеть тихо, а не смогла.
– Законно, – сказала я и отложила вилку на скатерть. – Артём. Тебе родители дали денег на вашу с Катей семью. А ты взял и купил себе игрушку. Жена твоя рядом с флюсом сидит, потому что на врача не хватило. Ты её вообще видишь, Артём? Вот прямо сейчас видишь?
– Валентина Сергеевна, – начал он, багровея пятнами, – ну вы-то хоть не лезьте, это наше семейное, наше с Катей дело.
– Ваше, – кивнула я. – Ваше. Только твоё «ваше», Артём, почему-то всегда потихоньку становится твоим личным. Кроссовки – твои. Приставка – твоя. Компьютер – твой. Деньги, что папа с мамой дают, – тоже твои. А что у вас за три года стало по-настоящему общее? Пальто её драное? Долг за квартиру пополам?
Он вскочил, задев стул. Лицо всё в красных пятнах.
– Да что вы все на меня разом набросились! Я плохо, что ли, с ней живу?! Я не пью! Я не гуляю по чужим бабам! Я работаю каждый день!
– Работаешь, – сказала Катя, и голос у неё дрогнул, но она поднялась из-за стола следом за ним. – Тём, ты работаешь. И я работаю. В поликлинике, бухгалтером, пять дней в неделю. Только у меня к концу месяца на карте ноль, а у тебя в комнате новый компьютер за сто тысяч. Ты можешь мне вот сейчас, при всех, объяснить – как так вышло? Спокойно объясни. Я слушаю.
– Ну я не знаю! Так само получается! – он почти кричал, оглядываясь на мать за поддержкой. – Мне родители помогают, что теперь, отказываться от помощи?!
– Не отказываться, – сказала я тихо. – Делиться. С женой. Ты три года женат, Артём, и ни разу, ни единого разу не разделил с ней ни рубля из того, что тебе дают сверху. Ты ей не муж. Ты как был сынок при маме с папой, так и остался. Ты просто квартиру сменил, а сам не съехал.
Людмила Петровна ахнула, схватилась за грудь, Геннадий забормотал что-то, мол, ну зачем же так резко, мы ж по-доброму пришли, праздник. А Артём стоял, оглядывался на всех по очереди – на мать, на отца, на жену, на меня, – и я видела ясно: он и правда не понимает. Не притворяется, не хитрит. Для него всё это как гром среди ясного неба. Он честно, всем нутром был уверен, что живёт нормально, как все, что он хороший муж.
– Раз я такой плохой, – сказал он наконец, тихо и по-детски обиженно, губы поджал. – Раз меня в собственном доме при родителях позорят, я лучше пойду. Чего тут сидеть.
Он снял с крючка куртку. И посмотрел на Катю – ждал, я по глазам видела, что она сейчас кинется, схватит за рукав, скажет: Тём, останься, мама с тёщей погорячились, сядь.
Катя стояла и молчала. Только тот платок комкала в кулаке.
– Кать, – позвал он уже от двери, растерянно. – Я к своим поеду. Остыну там пока. Ты это, звони, если что.
– Езжай, – сказала она.
Он потоптался ещё секунду, обвёл нас всех глазами, будто не верил, и вышел. Хлопнула дверь.
Людмила Петровна засобиралась следом, на ходу причитая, что мальчика затравили, что при родных так с мужем нельзя, что мы с Катей два сапога пара, злые неблагодарные бабы, и что она это так не оставит. Геннадий увёл её под руку. И осталась на столе миска оливье почти нетронутая, торт неразрезанный с ленточкой, две недопитые рюмки. И мы вдвоём с дочерью за праздничным столом, под чужими обоями с чайниками.
Катя опустилась на стул. Медленно так села, будто ноги не держали. Провела ладонью по свадебной скатерти, разгладила складку у тарелки. За стеной у соседей всё капала вода. Она сидела, смотрела в одну точку на скатерти, а потом выдохнула – долго, будто три года подряд держала этот воздух в груди и только сейчас отпустила.
– Тихо как, мам, – сказала она. – Слышишь? Тихо. Ни пиу-пиу, ни музыки этой. Первый раз за три года у меня дома тихо.
И заплакала. Только не горько заплакала, не навзрыд. А как-то устало и облегчённо, будто с плеч сняли мешок, который она сама и не замечала, что несёт.
Прошло два месяца. Артём так и живёт у родителей, в своей детской комнате. Первое время звонил Кате каждый вечер, потом реже, теперь через раз. Зовёт начать всё сначала. Говорит, он всё осознал, он изменится, он даже те белые кроссовки продал знакомому.
Катя мне это пересказывает, а я слушаю и молчу в трубку. Потому что осознал он вот как: продал кроссовки. Будто всё дело было в кроссовках. А про то, чтобы деньги в семье стали общими, чтобы делиться, чтобы жена не сидела с флюсом, пока он в игрушки играет, – про это ни слова. Не понял. Так и не понял, за что.
Свекровь по всей родне разносит, что стерва-невестка со своей мамашей-скандалисткой выжили из дома золотого мальчика ни за что. Мне добрые люди передавали. Я не обижаюсь и не спорю. Пусть говорит, ей жить с этим.
А дочь на прошлой неделе отнесла заявление в загс. На развод. Детей у них нет, квартира съёмная, делить нечего, так что через месяц их и разведут, без суда.
Иногда мне ночью не спится. Лежу и думаю: а может, зря я тогда, за столом, влезла? Разбираться-то надо было им самим, мужу с женой, с глазу на глаз, а я устроила при его родителях, да ещё первая начала, при всех. Может, и правда досталось не тому. Может, промолчи я – притёрлись бы они как-нибудь, живут же люди и куда хуже, и ничего.
А иногда думаю совсем другое. Что я ей мать. И три года подряд смотрела, как моя девочка донашивает пальто с драным рукавом и пьёт из щербатой чашки, пока чужой взрослый мальчик покупает себе игрушки на общие деньги. И всё это время молчала, чтоб не лезть. Вот за что мне себя корить по-настоящему – не за то, что влезла тогда. А за то, что влезла только сейчас, через три года.
Вчера я купила Кате новое пальто. Тёплое, серое, с большими пуговицами. А со старого, драного, перед тем как отнести на помойку, срезала маникюрными ножницами ту самую махру на рукаве. Сама не знаю зачем. Просто чтоб не торчала.
Муж спалился случайно