– Открывайте, Галина Петровна, это я, – сказала я и поставила сумку на крыльцо. – Тут вещи вашего сына.
Свекровь моя, Галина Петровна, вышла на порог в накинутой на плечи кофте, хотя июльский вечер стоял тёплый. Посмотрела на сумку, потом на вторую, которую я вытаскивала из багажника.
– Ирочка, ты чего это?
– Слава теперь живёт у вас. С базы он сегодня уволен, машину я сдала в гараж, ключи от квартиры он отдал мне вчера.
Я поставила у её ног коробку с инструментом и захлопнула багажник.
– Остальное привезу в среду.
Она со ступеньки не спускалась. За её спиной, в сенях, висело на гвозде синее полотенце с полоской по краю. Я его узнала сразу. Такое же я по пятницам гладила и складывала мужу в дорожную сумку девять лет подряд.
А началось всё в мае.
– Полотенце чистое положи, – сказал мой муж Слава и дёрнул молнию на сумке. – В понедельник вечером буду.
Славе тридцать семь, он снабженец на базе стройматериалов. База отцовская: мой отец, Павел Сергеевич, там директор, а я веду бухгалтерию и кадры. Славу взяли туда через две недели после нашей свадьбы, двенадцать лет назад. До этого он работал в шиномонтаже и снимал угол у чужих людей на окраине.
Двухкомнатную на Строителей нам к свадьбе отдала моя мать – сама она перебралась к сестре в Клёново и оттуда уже не вернулась. Квартира так и записана на неё, а Слава все двенадцать лет был прописан у родителей в Гривине: то руки не доходили, то он говорил, что ему на работе так проще.
– В Тимофеевку опять?
– К кирпичникам. Ты же сама заявки видишь.
Я достала из шкафа полотенце, прогладила и положила сверху, на футболки. Он поцеловал меня в макушку и вышел.
Я не считала, сколько таких пятниц было. Я просто знала: если он берёт синюю сумку, а не рюкзак, значит, до понедельника. Знала, что вернётся небритый, с сухой рыбой из багажника, и что рыбу эту он купит на трассе у поворота, потому что она всегда одинаковая – плоская, в целлофане, с ценником в углу.
Во вторник я закрывала май. Путевые листы за те выходные не выписывались. Заявок в Тимофеевку не было с марта.
Вечером я поставила перед ним тарелку и села напротив.
– Слав, ты где был в пятницу и субботу?
– Я же сказал.
– В Тимофеевку мы не ездим с весны. Командировочные тебе никто не оформлял. Я эти бумаги сама подписываю.
Он отложил вилку и посмотрел на меня так, будто это я в чём-то виновата.
– Ты меня, значит, проверяешь.
– Я тебя спрашиваю.
– Я калымил, – сказал он. – Забор ставил людям в Осиновке. Чтобы у меня хоть какие-то свои деньги были, не всё же у твоего отца в кармане жить. Спасибо бы сказала.
Он говорил уверенно и глаз не отводил, и я почти поверила. На другой день он принёс деньги и положил на холодильник – мол, вот, с забора. Деньги были новые, из банкомата, а за заборы в Осиновке платят мятыми.
– Хорошо, – сказала я. – Тогда с этого месяца подотчёт наличными ты у меня не берёшь. Всё через карту, с чеками. И полотенце себе гладь сам.
– Ты бы ещё пропуск мне выписала.
– Выпишу, если понадобится.
Он засмеялся и назвал меня домашним бухгалтером. Смеялся долго, до самой ванной.
В июне у отца был юбилей, семьдесят лет. Собирались на нашей даче в Ольховке, в бане. Баню Слава ставил сам четыре года назад: сруб, полок, дверь с бронзовым кольцом. Отец ему тогда при всех руку жал.
Гости сели к пяти. Слава приехал к шести, на служебной «Ниве», и я по тому, как он выходил из машины, поняла всё ещё от калитки.
– Ты за рулём выпивши ехал?
– Я на воздухе был, – сказал он и пошёл к столу.
Народу было человек пятнадцать: соседи по участкам, двое с базы, тётка моя с мужем. Слава встал с рюмкой в самом начале, когда все ещё трезвые и всё слышно.
– За Павла Сергеевича, – сказал он. – Он меня, безлошадного, из шиномонтажа подобрал и дочку свою пристроил. Не всякий бы такую обузу на себя взял.
Кто-то хмыкнул. Соседка по участку поставила салат и стала смотреть в тарелку. Отец мой сидел с прямой спиной и рюмку не поднял.
– Ирке моей сорок шесть, – продолжал Слава, – а она всё в бухгалтерию играет. Ир, ну скажи, что я тебя не обижаю.
Я сказала, что не обижает. Разговор ушёл в сторону, кто-то попросил передать хлеб, и через минуту за столом было уже шумно.
Отец нашёл меня у бочки с водой, когда я мыла тарелки.
– Он у тебя давно так разговаривает?
– Он выпил, пап.
– Выпил – это когда молчат, – сказал отец и ушёл к гостям.
Часов в девять Слава спал в предбаннике на лавке, лицом к стене. Куртка его висела на гвозде у двери. Я вынула из кармана ключи от машины и положила себе в сумку.
Утром он искал их по всему дому, поднял даже матрас.
– Ключи у меня, – сказала я. – В город поеду я. Ты автобусом.
– Ты чего, Ир? Машина рабочая.
– Вот именно. Рабочая.
Я взяла со стола свою сумку и повесила на плечо.
– Ты вчера на ней приехал с бутылкой внутри и зеркалом столб у ворот снёс. Соседи с третьего участка стояли и смотрели.
– Никто ничего не видел.
– Иди на остановку, – ответила я и показала рукой в сторону трассы.
В понедельник я сдала ключи в гараж, а «Ниву» закрепила за Виктором со склада: путевые листы теперь выписывались на него. Распоряжение печатала сама, отец подписал не глядя.
Слава две недели ездил на автобусе с пересадкой и дома почти не разговаривал. Потом всё-таки подошёл на кухне.
– Верни машину. Я так работать не могу.
– Можешь. Виктор возит, ты звонишь.
– Ты меня наказала, как пацана.
– Наказала.
Он ушёл курить на балкон и стоял там до ночи. Я тогда решила, что мы отделались малой кровью: человек выпил, человек обиделся, с кем не бывает. И до конца июля у нас правда было тихо.
А двадцать шестого июля мне позвонил Миша с бабушкиного телефона.
Миша – наш сын, ему шесть. Каждое лето он неделю живёт в Гривине, у свекрови, и обычно его туда возит и забирает Слава. Гривино – посёлок в сорока километрах, автобус ходит два раза в день.
– Мам, забери меня сегодня, – сказал Миша в трубку. – Мне тут скучно, у бабушки гости.
По субботам база работает до часу. Я закрыла кабинет и поехала.
Во дворе у свекрови на верёвке сохло чужое бельё – детское, много. У сарая стояла женщина лет тридцати с небольшим, в джинсах и растянутой кофте. Мальчик копал палкой землю у крыльца. Девочка каталась по дорожке на красном велосипеде.
Велосипед был Мишин. Мы купили его в позапрошлом году, на день рождения, и я узнала бы его среди сотни: у него на раме наклейка с акулой, наполовину ободранная.
– Баба Галя, а качели вы куда дели? – крикнул мальчик в сторону дома.
Свекровь вышла на крыльцо и увидела меня. Она стояла и молчала. Женщина обернулась.
– Здравствуйте, – сказала она. – А вы Славина, что ли, бывшая?
Я поставила сумку на землю.
– Я Славина жена. Ирина. Двенадцать лет.
Женщина посмотрела на свекровь. Свекровь смотрела в сторону огорода.
– Меня Света зовут, – сказала она. – А это Данила и Аня.
Дальше я спрашивала, а она отвечала, и никто нас не перебивал. Сколько лет она со Славой – девять. Где они живут – Заречная улица, снимают полдома у хозяйки. Что он ей про себя говорил – что в разводе, живёт в Гривине с матерью, а по будням мотается по объектам и ночует в городе у товарища.
– Он и правда мотается, – сказала Света. – Он же снабженец.
– Он снабженец, – согласилась я. – И живёт со мной на Строителей. Домой приходит каждый вечер, кроме тех пятниц.
Она села на перевёрнутое ведро и минуты две молчала. Потом спросила, есть ли у нас дети. Я сказала, что сын, шесть лет. Она кивнула, будто это она давно знала, а вот про Строителей не знала.
– Я почему приехала, – сказала она. – Он с конца июня пропал. Телефон не отвечает, денег не привёз. Я думала, случилось что. Я к Галине Петровне за помощью, она мне всегда помогала.
Света достала из сумки две бумаги и протянула мне – свидетельства о рождении. Данила Вячеславович, две тысячи семнадцатого года. Анна Вячеславовна, двадцать первого. Отец записан в обоих.
– Я на алименты хотела подавать, – сказала она. – Хотела сначала с его матерью поговорить, по-человечески.
Я сфотографировала обе бумаги на телефон – чтобы вечером он не сказал мне, что я всё выдумала, – а она убрала их обратно в сумку.
Данила родился в семнадцатом. Мишу я родила в девятнадцатом, в сорок лет, после трёх лет по врачам и двух больниц. Значит, когда я лежала на сохранении и звонила мужу три раза в день, старшему мальчику было два года.
– Галина Петровна, – сказала я. – Вы давно знаете?
– Ирочка, я не лезла, – ответила свекровь. – Не моё дело между вами разбираться.
– Вы Аню на руках качали. Вы Мишин велосипед отдали чужой девочке. Сколько лет?
– С тех пор как девочка родилась, – сказала она тихо.
Света встала с ведра и увела детей за дом, к сараю. Мы остались во дворе вдвоём.
– А варенье, которое я вам вожу банками, вы кому отдаёте? – спросила я.
Свекровь не ответила.
Я позвала Мишу, забрала его сумку и пошла к машине.
– Внука вы больше не увидите, – сказала я с дорожки. – Ни на неделю, ни на день.
Миша всю дорогу спрашивал, почему у бабушки его велосипед. Я сказала, что бабушка дала девочке покататься. Больше он ничего не спрашивал, а я до самого города держала руль двумя руками и смотрела только на разметку.
Слава приехал домой в девятом часу.
Я уложила Мишу и ждала на кухне. На столе лежал мой телефон с открытой фотографией.
– Данила Вячеславович, – сказала я, когда он вошёл, и повернула к нему экран. – Восемь лет. Ты записан отцом.
Он посмотрел на снимок и сел напротив, не снимая куртки.
– Значит, была в Гривине.
– Была.
– Ну и что ты теперь хочешь? Развода?
Он не оправдывался. Не сказал ни «один раз», ни «по глупости», ни «прости». Налил себе воды, выпил и поставил стакан.
– Слав, а деньги? – спросила я. – Полдома снимать, двое детей. С чего?
– С зарплаты.
– Зарплату твою я знаю до копейки. Я её тебе и считаю.
– С калымов, – сказал он. – И с базы кое-что. Товар списанный брал, продавал. Не воровал, ты не думай. Что списано, то ничьё.
Я отодвинула хлебницу, чтобы видеть его лицо целиком.
– На базе списываю я, – сказала я. – Значит, я тебе это и подписывала.
Он пожал плечами.
– А коляска Мишина куда делась? – спросила я. – Я в кладовке смотрела осенью, её не было. Ты сказал, соседям отдал.
– Отдал, – сказал он. – Кому надо было, тому и отдал.
Вот тогда он и посмотрел на меня прямо.
– Ты сама-то на себя посмотри, Ир. Кто бы на тебя ещё посмотрел? Тридцать четыре года было, ни кожи ни рожи, и ни один до меня на тебя не позарился. Отец за тобой квартиру давал и работу давал. Я взял. Двенадцать лет отработал честно.
– Отработал, – повторила я.
– Я на вашу семью пахал. Баню поставил, забор, гараж перекрыл. У меня там двое, их кормить надо. С пустыми руками не уйду. Полдачи хотя бы.
Я убрала телефон в карман.
– Дача оформлена на моего отца.
– Значит, договоримся.
Он сказал это спокойно, как про доставку кирпича.
– Слав, а зачем ты на мне женился? – спросила я. – Скажи один раз честно, я больше не спрошу.
Он подумал. Ему хватило секунд пяти.
– А куда мне было деваться, Ир? Мне двадцать пять, комната на окраине, руки да шиномонтаж. А тут квартира, работа, отец при должности, море каждый год. Ты хорошая была. Ты и сейчас хорошая.
– А Света?
– А Света молодая, – сказал он и отвернулся к окну.
– Кто ещё знал?
– Мать. Больше никто.
Я налила себе воды из его же графина и села обратно.
– Пятницы – это к ним?
– Пятницы к ним, – сказал он. – И вторые выходные в месяц, когда я будто бы ночевал на объекте.
Он встал, снял наконец куртку и повесил её на спинку стула.
– Ладно, не завтра решать, – сказал он и зевнул. – Рубашку голубую погладь, мне утром к поставщикам.
Вот на этой рубашке у меня внутри что-то и щёлкнуло. Не на свидетельствах, не на велосипеде, не на его словах про кожу и рожу. На рубашке.
Я взяла её из корзины, отнесла в комнату и повесила обратно в шкаф.
– К поставщикам ты больше не поедешь, – сказала я.
В воскресенье я сложила его вещи. Три сумки и коробка с инструментом. Он ходил за мной по квартире и говорил, что я делаю глупость, что мне же будет хуже, что одна я с ребёнком не потяну и что через неделю сама позвоню. Я складывала футболки стопками, как в магазине, и почему-то мне было важно, чтобы стопки получились ровные.
В понедельник я отвела Мишу к соседке Тамаре на весь день и приехала на базу к семи.
Отец пришёл в половине восьмого. Я закрыла дверь кабинета и рассказала всё: и про Гривино, и про Свету, и про свидетельства, и про списанный товар.
Он долго молчал, потом снял очки.
– Ир, а дети-то? У него их теперь трое выходит.
– Двое там и один здесь.
– Работы лишишь – с чего он им платить будет?
– С пилорамы. С разгрузки. Как все.
Отец положил очки на стол и потёр переносицу.
– Ты подумай день.
– Я думала ночь. Хватило.
Заявление я напечатала сама, приказ тоже. В девять Слава вошёл в бухгалтерию, увидел бумаги на своём столе и всё понял без слов.
– По собственному, – сказала я. – Отработку отец с тебя не требует. Подписывай.
Он подписал. Расчёт я выдала ему в кассе сама, из рук в руки, и трудовую тоже. Он пересчитал деньги и сунул в задний карман.
– Довольна?
Я не ответила.
Таня, наша кладовщица, видела всё через открытую дверь и зашла ко мне, как только он вышел во двор.
– Ир, ну работы-то зачем лишать? – сказала она. – Пусть бы ездил, деньги детям носил. Ты ж не себе хуже делаешь, ты им.
– Он моими деньгами чужой дом держал. С весны до весны.
– Так дети-то не носили.
Я сказала, что подумаю над этим потом. Я и сейчас над этим думаю.
Днём зашёл Виктор со склада и положил мне на стол телефон – простую чёрную кнопочную трубку.
– Ир, я аптечку менял, а он в бардачке под тряпкой лежа. Не Славин ли?
Я включила его при Викторе. Сообщений от одного номера было столько, что экран не пролистывался: «Ты живой?», «Данилке в школу к первому надо», «Ответь хоть словом». Последнее пришло за три дня до Гривина.
Вот тогда всё и сошлось. Он от неё не прятался. Он просто с двадцать третьего июня остался без машины, а второй телефон держал в бардачке и домой не носил – ни разу за все эти годы.
Ключи от квартиры Слава отдал мне в воскресенье вечером, в подъезде у почтовых ящиков, и уехал последним автобусом к матери. Вещи я отвезла в Гривино сама. Как я поставила сумки на крыльцо и что сказала свекрови, я уже говорила. Не сказала я другого – того, что было дальше.
– А жить он теперь на что будет? – спросила Галина Петровна.
– Вы всё это время знали и молчали.
– Я мать. Мне вас всех жалко.
– Всех жалко, а велосипед у вас катает Аня. Кто его из сарая выкатил, вы или Слава?
Она заплакала и стала говорить, что я гордая, что в жизни всё сложнее, что мужики все одинаковые и надо уметь не видеть. Я села в машину и уехала.
Вечером я позвонила Свете. Номер у меня остался с субботы.
– Света, я не воевать. Я говорю, как есть, чтобы вам девять лет не досказывали, как мне. Работы у него с сегодняшнего дня нет. Квартира не его, машина базы, дача моего отца. Он приедет к вам пустой, в чём стоит.
Она помолчала.
– А алименты он с чего платить будет? – спросила она.
– Не знаю. Наверное, с того же, с чего и мне теперь.
Домой я вернулась в десятом часу. Миша спал, свет в квартире я не включала. Села на кухне в куртке и просидела так минут десять, не двигаясь. И первый раз за всё наше время мне не надо было прикидывать, где он и когда вернётся.
В конце августа свекровь приехала к нашему подъезду с двумя сумками. Яблоки, банка мёда, детская шапка на осень.
– Ир, возьми его обратно на базу, – сказала она. – Хоть грузчиком. Его нигде не берут.
– На пилораме в Гривине берут. Я узнавала.
– Он же отец. Мальчик без отца растёт, а он-то в чём виноват?
Про мальчика она сказала правильно. Только я не поняла, про которого из трёх.
– Пусть звонит и приезжает, – ответила я. – Видеться будете в парке у фонтана. Трезвым и без вас. Сумки заберите, у нас всё есть.
– Гордая ты, Ира, – сказала она. – Гордость эту сыну потом объяснять будешь.
Сумки она всё-таки оставила у двери. Яблоки я вынесла на площадку, а мёд отдала Тамаре.
Шестого сентября мы договорились на двенадцать. Миша надел рубашку, которую сам выбрал, и взял из дома машинку, чтобы показать. Мы сидели у фонтана до половины второго. Слава не пришёл и трубку не взял.
Мы купили мороженое и пошли домой пешком, через рынок. Машинку Миша всю дорогу нёс в руке и один раз спросил, папа заболел или на работе.
На другой день Виктор приехал за ножовкой – он мне на даче забор поправлял. Я открыла гараж и отдала ему весь Славин инструмент: шуруповёрт, стамески, рубанок, ящик с ключами.
– Ир, тут дорогого много, – сказал он. – Он же придёт за этим.
– Забирай.
На развод я подала в августе, развели нас в октябре: с ребёнком только через суд. Алименты присудили тогда же, приходят раз в месяц, суммы такие, что я на них уже не смотрю. Про полдачи Слава больше не заговаривал: делить там нечего, участок и дом записаны на отца.
Сейчас февраль. Слава живёт у родителей и работает на пилораме. Света осенью сошлась с другим мужчиной, с той же Заречной; мне об этом рассказала тётя Валя, соседка свекрови, а в ноябре позвонила и сама Света – спрашивала, не знаю ли я, как его теперь искать по алиментам. Ушла она от него через месяц после моего звонка. Было это из-за меня или само так вышло, я не знаю до сих пор.
Свекровь Мише не звонит и на Новый год не поздравила. Слава приезжал в декабре, привёз конструктор, посидел час и ушёл на автобус. Миша по субботам иногда стоит у окна в куртке, потому что суббота – это тот день, когда за ним приезжали. Про Данилу и Аню он не знает ничего. Когда-нибудь узнает, и спросит меня, почему я не оставила ему хотя бы бабушку.
Работы я его лишила за один день, зная, что детей у него трое и все трое остались без копейки.
А Мишин велосипед так и стоит в Гривине под навесом. Мы за ним не поехали.
Оставил жену в одиночестве