– Нет, Света. К Мише вы сегодня не зайдёте, – сказала я и цепочку с двери снимать не стала.
На площадке стояла золовка, сестра моего мужа, а рядом – её дочка Даша, красная, с блестящими глазами, тёрла нос мокрой варежкой.
– Из-за соплей? – Света усмехнулась и переложила пакет с мандаринами в другую руку. – Ты серьёзно, Оль? У всех дети зимой сопливые.
– Серьёзно, – ответила я. – Мише год и семь. Он третью неделю только-только не кашляет. И я хочу, чтобы так и осталось.
Дверь я прикрыла тихо, без хлопка. За ней ещё с минуту постояли, потом ушли – каблуки простучали вниз по лестнице.
А ведь ещё недавно я сама накрывала им на стол и радовалась, что у сына будет двоюродная сестра, с которой он вырастет. Что между этой цепочкой на двери и тем днём, когда я ходила на седьмом месяце, случилось, придётся рассказать по порядку.
– Оль, ну поехали уже, мать ждёт, – мой муж Дима стоял в прихожей с ключами от машины и притопывал ногой.
Я застёгивала пальто поверх живота. На седьмом месяце оно уже не сходилось, и полы я придерживала рукой.
Свекровь, Тамара Ивановна, звала на воскресный обед ещё в среду. Голубцы, сказала, налеплю, приходите, соскучилась. Я и рада была: с её родными мы виделись нечасто, а тут повод, тепло, семья. Всю дорогу до её дома я думала, как это правильно – что ребёнок будет расти среди людей, которые его любят.
Дверь открыла свекровь, обняла Диму, потом меня, погладила по животу. И в ту же секунду из комнаты донёсся кашель. Детский, тяжёлый, с надрывом.
Я замерла в прихожей, ещё в пальто.
– Это Даша? – спросила я. – Света приехала?
– Ой, да приехали с утра, – махнула рукой Тамара Ивановна. – Проходите, разувайтесь.
В комнате на диване сидела Света и держала на коленях дочку. Даша была красная, глаза стеклянные, из носа текло, и она то и дело закашливалась – глубоко, всем нутром. Ей было тогда почти три.
– Привет, беременяшка, – улыбнулась Света. – Что застыла? Садись.
– Света, – я не двинулась с места. – Она же больная.
– Да сопли, – Света пожала плечами и вытерла дочке нос салфеткой. – Температурка с утра была небольшая. Ничего страшного, обычная зимняя ерунда.
Я повернулась к свекрови.
– Тамара Ивановна, вы знали, что Даша болеет?
– Ну знала, – она уже несла из кухни тарелки. – А что такого? Дети всегда болеют. Ты садись, голубцы стынут.
Внутри у меня всё опустилось. Я стояла на седьмом месяце в комнате, где кашлял больной ребёнок, а меня даже не подумали предупредить. Одного звонка хватило бы. «Оль, Даша приболела, может, в другой раз». Но никто не позвонил – потому что для них это было не событие.
– Мне нельзя, – сказала я тихо. – Мне сейчас болеть нельзя вообще ничем. Лекарства почти все под запретом.
– Ой, да не выдумывай, – Света закатила глаза. – Я всю беременность и с температурой ходила, и на работу бегала. Живая, здоровая, вон какая Дашка родилась. Ты просто себя накручиваешь. Первый ребёнок – все так трясутся.
Дима стоял между нами и молчал. Смотрел то на сестру, то на меня, и я видела: он не хочет ничего решать. Ему хотелось, чтобы обед всё-таки состоялся, чтобы мать не обиделась, чтобы никто не поругался.
Я сама сняла с вешалки своё пальто.
– Дим, отвези меня домой.
– Оль, ну куда ты, только приехали, – начал он.
– Домой, – повторила я. – Я не сяду за один стол с температурящим ребёнком на таком сроке. Не сяду.
Свекровь обиженно поджала губы. Света хмыкнула и отвернулась к дочке. А Даша в этот момент снова закашлялась, и я вышла на лестницу первой, придерживая живот.
Три дня я надеялась, что обошлось. На четвёртый меня скрутило. Горло, температура, слабость такая, что до кухни доходила по стенке. Врач развела руками: на вашем сроке почти ничего нельзя, отлёживайтесь, тёплое питьё, ждите. И я лежала – две недели, глядя в потолок.
Я тогда работала бухгалтером на удалёнке, вела несколько небольших фирм. И как раз подходил срок сдачи отчётности – двигать его нельзя, там всё по календарю. Я пыталась сесть за ноутбук, но перед глазами плыло, цифры разъезжались. Отчёт я не сдала вовремя. Клиента, которого вела с самого начала декрета, я потеряла – он ушёл к тем, кто не болеет. Просто написал: «извините, нам нужен человек на связи».
Когда я немного оклемалась, позвонила Тамара Ивановна.
– Ну как ты, оклемалась? – спросила бодро. – Мы-то ничего, все живы. Дашка через день бегала уже. Дети – они болеют и выздоравливают, что ты как маленькая.
– Тамара Ивановна, – сказала я севшим ещё голосом. – Пока я не рожу, я к вам не приеду. И передайте Свете: с больным ребёнком к беременной приходить нельзя. Никогда.
– Ой, ну как знаешь, – она поджала губы даже через трубку. – Строгая ты какая стала.
Родим – там видно будет, думала я тогда. Мне казалось, что после родов всё уляжется. Я ошибалась.
Миша родился в начале лета. Крохотный, горячий комочек, который дышал у меня на груди, и я готова была не спать вообще, лишь бы слышать это дыхание.
К осени Даше исполнилось три, и Света отдала её в садик. Я узнала об этом случайно, в семейном чате: «ура, наконец-то, теперь хоть выспимся». И почему-то у меня внутри сжалось. Садик – это же вечные вирусы, я знала это ещё по подругам.
В ноябре, когда Мише было месяцев пять, в дверь позвонили без предупреждения. Я открыла с сыном на руках – а на пороге свекровь, за ней Света, а на руках у Светы – Даша, сопливая, с той самой блестящей коркой под носом.
– Сюрприз! – Тамара Ивановна протиснулась в прихожую. – Соскучились по внучку. Мимо шли, дай, думаю, зайдём.
Мимо они шли через полгорода. Но я даже не об этом.
– Света, – я отступила с Мишей вглубь коридора. – Даша опять с соплями.
– Это садиковское, – отмахнулась она, разуваясь. – Не заразное. У них там вся группа течёт, это уже не болезнь, а норма жизни. Дай племяшку подержу.
– Не дам, – сказала я и прижала сына крепче. – Он грудной. Ему пять месяцев.
Повисла пауза. Свекровь уже сняла куртку, Света стояла с Дашей на руках, и обе смотрели на меня так, будто это я тут делаю что-то дикое.
– Ну ты даёшь, – протянула Света. – Родная тётка пришла, а ты как от чужих шарахаешься. Ты его в стеклянный колпак посади, чтоб совсем стерильно.
Они всё-таки прошли в комнату. Посидели полчаса, попили чаю. Даша ползала по ковру, кашляла, трогала Мишины игрушки своими руками, брала его погремушку, тянула в рот. Я забирала, мыла под краном, ставила обратно, а Даша брала снова. Света смотрела на это и качала головой.
– Оль, ну ты пойми, – говорила она без всякого зла, даже с жалостью. – Я не враг тебе. Я двоих подниму – ну, одну пока, но вижу же, как у людей. Ребёнок должен переболеть в детстве всё, что положено. Иначе в школе сляжет и вообще из болячек не вылезет. Мы вот с тобой в детстве и в лужах сидели, и сопливые в сад ходили, и ничего – выросли. А ты его в вату кутаешь. Ему же хуже сделаешь, поверь матери со стажем.
И в этом было самое трудное. Она говорила это искренне. Она правда так думала – что закаляет, что я перестраховщица, что делаю сыну хуже. Она не приходила меня мучить. Она приходила помочь, как умела, и не понимала, почему я шарахаюсь. Проще было бы, окажись она злой. Но она была просто другая – с другой головой, с другими правилами, в которых сопливый ребёнок в гостях у грудного это норма, а не беда.
Через два дня Миша загорелся. Температура полезла к ночи, поднималась и поднималась. Я стояла над кроваткой со шприцем-дозатором детского жаропонижающего, отмеряла по весу, вливала в рот по капле, а он плакал и не мог уснуть. Мы с Димой не спали до утра, по очереди носили его на руках. К утру немного отпустило, но эти часы, когда у грудного ребёнка жар и ты не знаешь, чем это кончится, я не забуду никогда.
Утром я позвонила свекрови.
– Тамара Ивановна. Больше вы без звонка не приходите. И Дашу к нам не водите, пока она болеет. Миша слёг после вашего визита.
– Так, может, он и не от Даши, – начала она. – Может, ты его сама простудила, гуляла долго.
– От Даши, – сказала я. – Через два дня. Я прошу один раз: предупреждайте и не приводите больных. Один звонок. Это всё, о чём я прошу.
– Ладно-ладно, – буркнула она. – Раскомандовалась.
Тот увлажнитель мы тогда и купили. Он гудел у Мишиной кроватки каждую ночь, а в аптечке появилась отдельная полка – детские капли, сиропы, тот самый шприц. Полка всё росла. И я думала: ну теперь-то до них дошло.
До них не доходило.
Одну субботу той весной я помню до минуты. Мише было месяцев десять. Даша опять оказалась больна, а меня опять не предупредили – Света просто явилась под дверь. Я не открыла. Постояла она на площадке, побубнила и ушла, а я выдохнула: наконец-то научилась говорить «нет» прямо через дверь.
А через час позвонил Дима. С работы.
– Ты чего сестру не пустила? – спросил он, и голос был недовольный. – Она обиделась, мне написала.
Я не сразу поняла.
– Дим, у Даши температура. Я тебе про это сто раз говорила.
– Ну она же ненадолго заходила, – сказал он. – Оль, ну нельзя же так. Это моя сестра.
И тут меня как холодной водой окатило.
– Стоп. А откуда Света вообще знала, что можно зайти? Я её не звала.
Дима замолчал. Слишком надолго.
– Дим. Ты её позвал?
– Ну, сказал, что ты днём дома, – выдавил он. – Что можно заскочить. Оль, я думал, ты остынешь уже. Ну сколько можно из-за соплей. Они же родные.
Я села прямо на пол в коридоре, потому что ноги не держали. Всё это время я думала, что воюю со Светой и свекровью. Что это они лезут, не слушают, продавливают. А оказалось – калитку им открывал мой собственный муж. Я запирала дверь, а он за моей спиной говорил сестре: заходи, не слушай её, перебесится.
Вечером я дождалась его с работы и не стала кричать. Я поставила перед ним телефон – он сам, не подумав, оставил открытой переписку с сестрой утром. «Она днём дома, заскакивай». «Да не парься, она поворчит и перестанет».
– Прочитал? – спросила я. – Я полгода держу эту дверь. А ты её открываешь ключом с той стороны.
– Оль, ну что ты как следователь, – он потёр лицо ладонями. – Я не хотел вас ссорить. Мать давит, сестра давит, ты давишь. Я между вами как между двух огней. Хотел, чтоб все помирились само собой.
– Само собой не помирится, – сказала я. – Ты не между двух огней, Дим. Ты просто хочешь быть хорошим для всех. А крайним всегда остаётся Миша.
Я кивнула на аптечную полку у кроватки. Она была забита под завязку – капли, сиропы, тот шприц-дозатор, свечи, солевые растворы. Полгода назад там лежали градусник и зелёнка.
– Посмотри, – сказала я. – Вот эта полка росла с каждого их визита. Я не считаю, сколько раз он слёг после Даши, я просто складываю сюда новые коробки. И увлажнитель этот я купила не потому, что мне нравится его гул по ночам. Я работу потеряла из-за них ещё беременная. А теперь теряю его сон, его ночи, его здоровье. И ты стоишь и говоришь мне: не будь как следователь.
– Я понял, понял, – он поднял руки. – Но отрезать совсем родню я не дам. Мать не переживёт, если внука отберут.
Он смотрел в пол и молчал. Потом сказал тихо:
– Это моя семья, Оль. Мать, сестра. Ты хочешь, чтоб я со всеми рассорился? Даша – ей три года, она племянница, а не чужая с улицы. Нельзя ребёнка от родни отрезать.
Вот тут я не нашлась. Потому что в этом была своя правда. Ей три года. Она ни в чём не виновата. И я не знала, где проходит та черта, за которой защита сына превращается в то, что ребёнка-племянницу вычёркивают из его жизни.
Мы легли спать спинами друг к другу. Ничего не решили. А впереди был Новый год – первый Мишин настоящий, с ёлкой, которую он уже понимал.
Тридцать первого декабря я с утра лепила пельмени и была почти счастлива. Мы договорились: встречаем втроём, тихо, дома, никого. Дима кивал, соглашался, вешал на ёлку Мишины игрушки и подсаживал сына, чтобы тот цеплял шарик на нижнюю ветку.
В восемь вечера в дверь позвонили.
На пороге стояли Тамара Ивановна, Света и Даша. С шампанским, с подарками, в бумажных колпаках.
– С наступающим! – закричала свекровь. – Ну не сидеть же вам одним, семья должна быть вместе!
Я обернулась к Диме. И по его лицу всё поняла. Он не удивился. Он их ждал.
– Оль, – он подошёл, взял меня за локоть, зашептал. – Ну это же Новый год. Я подумал, хватит уже войны. Пусть один вечер посидим по-человечески, помиримся. Даша здоровая, я спросил. Один вечер, Оль, прошу.
Что я могла сделать? Развернуть на пороге бабушку в новогоднюю ночь, при ребёнке, при муже, который смотрел умоляюще? Я пропустила их в дом. И весь вечер держала Мишу на другом конце дивана, подальше от Даши, которая казалась и вправду весёлой, бегала вокруг ёлки. Мы ели пельмени, чокались, свекровь всплакнула, что вот, наконец все вместе. Дима сиял. Он ведь этого и хотел – всех примирить.
Второго января слёг Миша. Температура, кашель, к ночи под сорок. Я снова стояла над кроваткой с тем же шприцем-дозатором, тем же движением отмеряла дозу по весу, и увлажнитель гудел, и полка с лекарствами была под рукой – всё это я уже знала наизусть.
А третьего Света написала в чат: «девочки, у нас в садике-то карантин объявили ещё перед праздниками, полгруппы с кишечной слегли, теперь и Дашка. Кто был у нас на НГ – поберегитесь». Полгруппы. Ещё перед праздниками. Она знала. Она вела больного, инкубирующего ребёнка к годовалому Мише – и молчала, потому что «ну карантин же не про нас».
Дима прочитал это раньше меня. Я как раз меняла Мише мокрую от пота футболку, когда он вошёл в комнату с телефоном в руке, белый.
Он ждал, чтобы я что-то сказала. А потом слёг сам – он ведь всех обнимал, целовал племянницу, чокался. За ним свалилась и свекровь. Новый год, который мы хотели встретить втроём, мы проболели вчетвером – Миша, я, Дима и Тамара Ивановна. И привёл эту заразу в дом тот, кто клялся, что «Даша здоровая, я спросил».
Пятого января, когда у Миши наконец спала температура и он уснул, Дима сел рядом со мной на кухне. Небритый, с красными глазами, сам ещё горячий.
– Всё, – сказал он. – Больше так не будет. Я сам их позвал. Я. Ты предупреждала, а я думал – ерунда, простуды. Пока не увидел, как он ночью задыхается.
Я достала телефон и написала в семейный чат – при всех, чтобы потом не было «а я не так поняла».
«Тамара Ивановна, Света. Мы решили: пока Миша маленький, вы к нам не приходите и мы к вам не ездим. Никаких общих застолий, никаких визитов. Выздоровеет наш ребёнок – созвонимся. Это не обсуждается».
И, что важнее всего, следующую строку написал Дима. Со своего телефона. Матери. Сам.
«Мам, это наше общее решение. Оля права. Хватит».
Свекровь позвонила ему через минуту, я слышала её крик из трубки: «она тебя настроила, она вас разлучит с семьёй». Дима слушал молча. Потом сказал: «Мам, Миша четвёртый день с температурой. Всё» – и положил трубку.
В квартире стало тихо. Только увлажнитель гудел у кроватки. Дима ушёл спать, а я сидела на кухне одна и слушала, как ровно, без хрипа, дышит в комнате сын. Впервые за долгое время я не ждала, что вот-вот снова зазвонит дверь. Я просто сидела. И дышала вместе с ним.
Прошла зима.
Свекровь мне так и не позвонила ни разу. Диме звонит – коротко, по делу, про Мишу не спрашивает, будто его и нет. Света в чате родни написала, что я «выжила семью», «настроила брата против матери», «из-за соплей лишила ребёнка бабушки».
Родня разделилась. Тётка Димы позвонила мне и сказала: правильно сделала, здоровье ребёнка не игрушка, а Свету давно надо было осадить. А двоюродная сестра мужа, наоборот, написала длинно: что все дети болеют, что это норма, что бабушку с внуком развели навсегда из-за обычных зимних соплей, и что Даша-то тут вообще ни при чём – её, малышку, просто вычеркнули.
И я понимаю обе стороны. В том и беда. Я не отрезала одну виноватую Свету. Я отрезала целую половину семьи – с бабушкой, с двоюродной сестрой, с общими праздниками, которые Миша мог бы помнить всю жизнь.
И я не знаю, что им ответить. Потому что Даша правда ни в чём не виновата. Ей четыре теперь. Она вырастет и не будет знать, что у неё есть Миша. И бабушка внука почти не видит – по своей воле, из обиды, но всё равно не видит.
А Миша с той зимы не болел ни разу. Впервые за всю его короткую жизнь – ни разу. Аптечная полка перестала расти.
Слишком жёстко я – или сына нужно было спасать любой ценой?
Вчера в дверь снова позвонили не вовремя. Я накинула цепочку прежде, чем открыть, – и руки у меня больше не дрожат.
Белоснежка (часть 2)