– Тонь, у тебя там что, гостиница открылась? – Клавдия Ивановна придержала меня у самых лифтов. Соседка моя, тридцать лет напротив живём.
– Почему гостиница? – Я переложила сумку с картошкой в другую руку.
– Так у тебя вчера две девахи чужие выходили, обе ногти враскоряку держат, дуют на них. Одна со мной лифт ждала. Я и подумала – может, угол сдаёшь.
Никакого угла я не сдавала. Я пустила к себе сына с женой. Максим мой, тридцать восемь лет, держал с напарником шиномонтаж у объездной, а весной их точку снесли под автомойку, и остались одни долги. Съёмную двушку они тянуть перестали, и в начале сентября я сказала: везите вещи ко мне, поживёте, пока на ноги не встанете. У меня своя двушка, я вдова, живу одна, куда мне столько места.
Максим с женой, Алиной, въехали в субботу, тринадцатого. Про клиенток соседка говорила чистую правду, только я про них тогда ещё не знала.
Дома пахло не моим домом. С порога – ацетон, сладкий и едкий, будто разлили лак для мебели. На кухне на моей табуретке сидела незнакомая женщина, растопырив пальцы, а над её руками горела чужая лампа на прищепке. Алина склонилась к ней с пилочкой.
– Здрасьте, – сказала женщина и подула на ногти.
Невестке моей тридцать. Маленькая, быстрая, волосы в узел, а на губах всегда такая полуулыбка, будто она заранее знает, что ты скажешь, и заранее не согласна.
– Антонина Пална, вы проходите, мы сейчас, минут двадцать, – сказала она. – Я тут прибралась немножко.
Прибралась. Мой чайник стоял на подоконнике. Клеёнка со стола была свёрнута и заброшена на холодильник, а на столе вместо неё лежало махровое полотенце в бурых пятнах от лака. Кресло моё у окна, единственное моё место в этом доме, где я сорок лет пью чай и смотрю во двор, было развёрнуто к лампе, и в нём сидела вторая женщина, ждала очереди.
Я поставила картошку. Разулась. Тапки мои кто-то задвинул под вешалку носами к стене.
Двадцать лет я отработала кладовщицей на мясокомбинате. У меня всё стояло по местам, всё было учтено, а если чего недосчитывались, спрашивали с меня. Может, от этого я такая. Плёнку на новый диван стелю не от жадности, а чтобы внуки, когда будут, садились на чистое. Тапки гостям выдаю не из вредности. Так меня мать держала, так и я тридцать лет держала дом.
Клиентки ушли в полшестого. Я вымыла кухню, вернула чайник на плиту и позвала сына с невесткой.
– Значит, так, – сказала я. – Живите на здоровье, я рада. Но по дому будет три правила. Тапки в прихожей – переобувайтесь. На диван – плёнку, я её не для красоты стелю. И кухня после восьми моя, я поздно ужинаю, желудок. И девушек своих, Алина, ты сюда больше не води. Мне чужие люди в квартире ни к чему.
Алина усмехнулась той своей полуулыбкой.
– Антонина Пална, ну что вы, ей-богу. Как не родная. Мы ж не чужие. А то плёнка, тапки – будто в музее.
– В музее не в музее, а дом мой, – сказала я. – Правила несложные.
Максим сидел, ковырял этикетку на бутылке с водой и молчал. Сын у меня большой, спокойный, весь в отца. Отец его так же молчал, пока я за двоих решала.
– Максим, – сказала я. – Тебя тоже касается.
– Да понял, мам, понял, – ответил он и глаз не поднял. – Чего ты сразу.
Ключ от квартиры, запасной, я отдала ему в первый же день, чтоб не сидели под дверью, когда меня нет. Тогда мне это казалось правильным.
Тапки они переобували. Плёнку – нет. Через неделю я нашла её скатанной в трубку за диваном, а на самом диване – Алинин плед и крошки. Ну ладно, думаю, плёнка. Мелочь. Не буду из-за плёнки.
Но за плёнкой пошло остальное.
Всё лето я провела на даче в Клюквенном, согнувшись над грядками. Смородину обирала до черноты в глазах, вишню снимала с лестницы. Три десятка банок закатала: варенье, компоты, огурцы, лечо. Снесла в кладовку, на свою полку, ряд к ряду, как привыкла. Это моя зима. Это внукам, когда приедут, это к праздникам, это себе.
В начале октября полезла за вишнёвым – а полка полупустая. Компотов почти нет, лечо нет, вишни две банки вместо шести.
– Алин, – позвала я. – Ты варенье брала?
– Брала, а что? – отозвалась она из комнаты. – Оно ж стоит. Мы думали, общее. Максим сказал, у мамы этого добра навалом.
Навалом. Я стояла в кладовке и считала пустые места на полке, как раньше считала недостачу на складе.
Продукты я покупала на троих. Максим денег не давал – «мам, отдам с первого заказа», а заказов не было. Он вставал позже меня, до обеда сидел в телефоне, потом уезжал куда-то и возвращался хмурый. Спрашивать я перестала: спросишь – огрызнётся, что не маленький. Алина по хозяйству рук не прикладывала: посуду за собой не мыла, «пусть отмокает», стиральную машину гоняла через день, будто у нас не двое взрослых, а полдетсада.
Раз проснулась я в первом часу ночи от гула. Вышла на кухню – машина крутит, через всю кухню на верёвке сохнет Алинино, а моё полотенце, которым я посуду вытираю, валяется под ногами. В коридоре опять горит свет, который я перед сном гасила. Постояла я в темноте, подняла полотенце, выключила коридор и пошла досыпать. И сама себе удивилась – чего молчу.
А как счёт за свет пришёл, я и ахнула: пенсии моей теперь до двадцатого хватало, а раньше на весь месяц оставалось.
Терпела я, терпела, а потом взяла маркер и подписала оставшиеся банки: «А. П.». Свою полку в холодильнике отделила, верхнюю. И вечером сказала прямо:
– Вот что. Заготовки мои с дачи не общие. Хотите – закатывайте своё, лето впереди. За свет со следующего месяца скидываемся, я одна столько не жгла. И за еду, Максим, тоже. Я вам мать, а не столовая.
– Мам, ну ты чего, из-за банок варенья, – поморщился Максим. – Мелочная стала.
– Не из-за банок, – сказала я. – А из-за того, что спросить не додумались.
Алина фыркнула:
– Скидываемся. Мы и так на мели, а вы с нас за розетку.
– За розетку с меня одной по счётчику всегда меньше выходило, – сказала я. – Считать умею, двадцать лет считала.
– Ну-ну, – протянула Алина и ушла в комнату. – Потерпите, мы ж тут временно.
И я тогда не поняла, к кому это было – ко мне или к себе.
Клиенток в квартиру Алина больше не водила, стала «принимать» у подруги. Но лампа на прищепке, ванночки, коробка с лаками так и жили на моём подоконнике, на моём кресле. Я эту коробку раза три просила убрать. «Уберу, уберу», – и не убирала. Как-то вечером я сдвинула её сама, чтоб сесть с чаем к окну. И началось.
– Кто трогал мои вещи? – спросила Алина в голос.
– Я трогала, – сказала я. – Подоконник мой. И кресло моё. Я в нём чай пью.
– Да господи. – Она всплеснула руками. – Одно кресло на всю квартиру, и то ваше. Вам одной две комнаты, а нам с Максимом угол. Вы вон на дачу летом ездите, вам эта квартира вообще велика. Пожили бы поскромнее. А нам где ребёнка растить, если что.
Вот оно, думаю. Ребёнок. Значит, уже и на комнату мою примеряются.
– Поскромнее – это как? – спросила я тихо. – В маленькую перебраться? В своей квартире?
– Ну а что такого. Вам одной за глаза хватит. Не чужие же.
Тут я и сказала то, чего, может, при таком разговоре говорить не стоило. Но сдержаться не смогла:
– Квартира эта, Алина, моя. Не наша. Моя. Я её с покойным мужем двадцать лет выплачивала, пока вы под стол пешком ходили.
И вот тут Алина повернулась и бросила мне в лицо – прямо, без запинки, будто давно держала наготове:
– Ваша-ваша. Только Максим сам сказал: не бери, говорит, в голову её правила, квартира всё равно нам отойдёт, потерпи. Мать поворчит и перестанет. Так что не тряситесь вы над своими банками. Всё одно наше будет.
Я обернулась к сыну. Максим стоял в дверях кухни, большой, взрослый, а глаза в пол, как в детстве, когда разобьёт что-нибудь и ждёт, пронесёт или нет.
– Максим, – сказала я. – Ты так сказал?
– Мам, ну чего ты. – Он потёр шею. – Я не в том смысле. Ну а чья она ещё, в конце-то концов. Не чужим же людям.
Не чужим людям. Он не сказал «прости». Он не сказал «Алина, замолчи». Он стоял и объяснял мне, почему это нормально – ждать, пока я освобожу жилплощадь.
И тут до меня дошло. Это была не Алина. Невестка только повторяла вслух то, что сын мой держал про себя. Я-то думала: Алина вздорная, а Максим тихий, добрый, просто под каблуком. А каблук был ни при чём. Он всё решил сам. Ещё, наверное, весной, когда вёз ко мне коробки: пожили, обжились, мать одна, потом не выгонит.
Я поставила чашку. Руки не дрожали, вот что странно.
– Ждёте, значит, – сказала я. – Ну ждите. Только знаете что? Ждать вы будете не здесь.
– Мам, ты чего завелась, – сказал Максим. – Алинка ляпнула, а ты сразу.
– Я не завелась, – сказала я. – Я в первый раз за два месяца поняла, кого пустила в дом.
Ночью я не спала. Не от обиды – я считала. Дача, печка, обогреватель, автобус до Клюквенного. К утру я знала, что сделаю.
Две недели после того разговора мы жили так, будто ничего не было сказано. Максим по утрам уходил – не то по объявлениям, не то к бывшему напарнику, – возвращался ни с чем. Алина принимала клиенток у подруги и являлась к вечеру. Со мной оба говорили сквозь зубы, а я молчала и держала своё при себе, ждала субботы, на которую всё задумала. Не дождалась. Они меня опередили.
В субботу первого ноября я вернулась от Клавдии – та зазвала на пироги – и своей комнаты не узнала. Кровати моей в ней не было. Шкаф стоял боком у двери, а на месте кровати – их широкая, разобранная, с Алиниными подушками.
– Мам, ты не сердись. – Максим вышел из маленькой, вытирая руки. – Я тебя пока в маленькую перенёс, ты у Клавдии сидела. Тебе ж одной там удобнее, а нам вдвоём в конуре не развернуться. По-нормальному сделал. Ты ж не против?
Он и кровать мою уже перетащил. Платья мои в маленькой висели на верёвке, потому что шкаф туда не влез.
Я постояла в дверях. Посмотрела на чужую кровать на моём месте, на свои платья на верёвке.
– Не против, – сказала я. – Ты прав, Максим. Тесно.
Он выдохнул, обрадовался:
– Ну вот, я ж говорю.
– Тесно, – повторила я. – Поэтому поедете вы. Не я.
Я достала с полки ключ от дачи и положила на стол.
– Дом в Клюквенном мой. Тёплый настолько, насколько печку протопишь. Обогреватель там есть. Автобус от рынка два раза в день. Поживёте, раз вам тут со мной тесно. А квартира эта, повторяю в третий раз, моя. И моей останется.
Тут поднялась Алина:
– Вы нас на дачу? В ноябре? Там же холод собачий, ни горячей воды, ничего. Вы её сами зимой не топите!
– Летом обираю смородину, зимой не езжу, – сказала я. – Верно. Но выбор у вас есть. Дача – или снимайте, как раньше снимали. А даром жить у меня и ждать, пока я помру, – такого выбора нет.
– Мам, ну ты жесть даёшь. – Максим встал. – Мы ж семья. Куда мы в ноябре.
– Семья, – сказала я. – Семья спрашивает, а не переносит мать в чулан, пока она пироги у соседки ест.
– Так мы ж хотели как удобнее, – начала Алина. – Тебе же одной там лучше.
– Удобнее – это когда меня спрашивают, где мне спать в моей квартире, – сказала я. – А не ставят перед готовой кроватью. Собирайтесь. Печку я вам покажу, как топить, дрова в сарае есть.
Собирались они зло, молча. Алина швыряла вещи в сумки, роняла, поднимала. Максим один раз сказал: «Мам, одумайся», – я не ответила. Я сама вынесла им из кладовки три банки: огурцы, компот и то самое вишнёвое варенье.
– Возьмите. На первое время. Мать я вам всё-таки.
Банки Алина взяла. А ключ от квартиры Максим со стола не отдал – сунул в карман, и я тогда не потребовала. Побоялась, что начну – и не выдержу, заплачу при них. А плакать при них не хотела.
Дверь за ними закрылась в седьмом часу. Мой запасной ключ уехал у сына в кармане – на холодную дачу. Или не на дачу.
В следующую субботу я поехала в Клюквенное. Не с пустыми руками – везла второй обогреватель, тот, что грел мне ноги под столом, и сумку картошки. Мать я или не мать.
Дача встретила меня дымом. Максим топил печь неумело, дрова сырые, дым стоял по всей комнате, а тепла не было. На окне с внутренней стороны намёрз иней, тонкий, как соль. На столе стояли мои три банки, нетронутые, и кружка с чаем, а чай в ней подёрнулся сверху. Алина сидела на кровати в моей же старой телогрейке, в шапке, поджав ноги под себя. Изо рта у неё шёл пар. Обогреватель, который я им оставляла, стоял на табурете и грел один угол, а от порога тянуло холодом, как из погреба.
– Явились, – сказала она вместо «здрасьте».
Я поставила обогреватель. Включила. Стала выкладывать картошку.
– Вот. Обогреватель и картошка.
– Картошку она привезла. – Алина засмеялась, и смех был нехороший. – Вы нас сюда сгноить привезли, а не картошку. В ноябре, на мороз. Нарочно. Чтоб знали своё место. Чтоб на вашу драгоценную квартиру рот не разевали. Так и скажите прямо: выжили. Выжили родного сына на дачу подыхать.
Максим стоял у печи спиной, шуровал кочергой и не оборачивался.
– Максим, – сказала я. – Ты тоже так думаешь? Что я тебя сюда подыхать привезла?
Он помолчал. Потом сказал в печь, не поворачиваясь:
– А как это назвать, мам. Мать сына с женой – на нетопленую дачу. Люди узнают – что скажут.
Люди. Он опять про людей.
Я села на табурет. Огляделась: моя телогрейка на невестке, мои банки на подоконнике, мой сын спиной ко мне у чадящей печки. И сказала ровно, без крика, потому что кричать было уже не о чем:
– Слушайте меня оба. Я пустила вас на время. На время – это пока не встанете на ноги, а не пока я не помру и не освобожу площадь. Два месяца я вас кормила, обстирывала, за свет платила, банки свои отдавала. И всё это время сын мой ждал моей смерти, как автобуса на остановке. Терпеть, как об меня ноги вытирают в моём же доме, я не нанималась. Ни за какие «люди скажут».
– Мам, погоди, – подал голос Максим.
– Не перебивай. Дача тёплая, если руки приложить. Не нравится – снимайте, идите к её родителям, устраивайтесь как хотите, вы взрослые. Но с этого дня – сами. Денег не дам, продукты не повезу, спину на вас гнуть не стану. Помогала – хватит.
– Мать называется, – сказала Алина в шапке. – Родного выгнала.
– Я не выгнала, – сказала я. – Я перестала кормить взрослых мужа с женой, которые сели мне на шею и считают дни до моих похорон. Разница есть. И ключ от квартиры, Максим, верни. Сейчас.
Максим обернулся. Долго на меня смотрел. Потом вынул из кармана ключ и положил мне в ладонь. Тёплый от кармана.
– Ты пожалеешь, мам, – сказал он.
– Может быть, – ответила я. – А может, это ты когда-нибудь пожалеешь. Только ждать своего часа будешь не в моей квартире.
Автобус из Клюквенного шёл пустой. Я села к окну, зажала в кулаке ещё тёплый ключ и всю дорогу смотрела на голые поля. Дома было тихо. Я стянула с дивана плёнку – ту самую, из-за которой мы цапались, – свернула и убрала в шкаф. И впервые за два месяца села в своё кресло у окна, и никто не сидел в нём до меня.
На подоконнике осталась Алинина коробка с лаками. Я вынесла её на площадку, к мусоропроводу. Заберут, если вернутся. Если.
Прошёл месяц. Максим с Алиной сняли комнату у её тётки, на другом конце города. С дачи съехали через неделю – холод не пересидели. Максим позвонил один раз, в начале декабря, спросил, не надо ли чего по хозяйству. Я сказала, что справлюсь. Про то, что было, ни он, ни я не заговорили. И про квартиру – тоже.
Большую комнату я разобрала сама. Их кровать убрала, свою вернула на место, к окну. Шкаф поставила, как стоял тридцать лет. Платья повесила обратно, с верёвки.
По родне пошло, что Антонина сына родного с невесткой на мороз выставила, в ноябре, на дачу без отопления. Двоюродная сестра позвонила, поохала: «Тонь, ну как же так, он же сын, куда ж ты его». Я ей ответила, что сын мой ждал, пока я освобожу площадь, и что про это она в чат почему-то не пишет. Она помолчала и положила трубку.
А Клавдия, наоборот, встретила на площадке: «Правильно, Тонь. Неча на шею садиться да мать хоронить раньше времени». Алина в семейном чате написала что-то про «некоторых бабок, которым квартира дороже родных внуков», и меня из чата тихо убрали.
Банки свои я перемыла и расставила заново, ряд к ряду, как люблю. Пустые места так и оставила пустыми – докупать не стала.
Пустила по доброте, а вышло, что доброту сочли за слабость и стали ждать моей смерти, как наследства. Я отправила их на холодную дачу и помогать перестала совсем. Перегнула я или права была?
А кресло у окна теперь снова моё. Я села в него сегодня с чаем, посмотрела во двор и до самой темноты никого не ждала.
Не купил дачу родителям