– Мам, ты дома вечером? Хорошо. Мы Мирона к шести подвезём, посидишь с ним, нам с Аней в гости надо.
Голос сына в трубке был бодрый, деловой, чуть торопливый – он всегда так говорит, когда ему что-то от меня нужно и он уверен, что получит. Я стояла у плиты с лопаткой в руке.
На столе остывал «Наполеон», шесть коржей, я мазала его кремом с самого утра, с семи. Два прибора я поставила ещё с вечера – себе и сыну. Максим у меня один, больше в этот день за стол посадить некого: мужа нет с девятнадцатого года, шесть лет как я одна в этой квартире.
– Максим, – сказала я. – А ты помнишь какое сегодня число?
В трубке зашуршало, кто-то на той стороне что-то спросил, и он ответил не мне, а туда, вбок: «Сейчас, сейчас, погоди». Потом снова в трубку, чуть раздражённо:
– Двадцатое вроде. А что? Мам, так ты посидишь или нет, а то нам собираться.
Двадцатое сентября. Суббота. Мой день рождения. Я тридцать пять лет проработала медсестрой в поликлинике на Садовой, и все тридцать пять лет девчонки в этот день несли мне на пост гвоздики и коробку конфет, и даже вредная наша заведующая всегда подписывала открытку. А родной сын не помнил. Даже не запнулся.
– Ничего, – сказала я. – Просто спросила.
– Так что, посидишь? Мы завезём его и сразу убежим, Аньке ещё краситься, а нам к семи на другой конец города, к её начальнику на юбилей.
Я посмотрела на пирог. На два прибора. На красные сапожки Мирона в прихожей – они всегда у меня стоят, я их и не убираю, внук через день у меня ночует, я и колготки его держу, и любимую его чашку с трактором.
Сколько таких «привези», «посиди», «подхвати» было за эти четыре года – я не считала. Не считала специально. Мне казалось: сочтёшь – значит, попрекаешь, а разве бабушка внуку попрекает. Возила из сада, когда у них аврал. Забирала на все каникулы. Оставалась на ночь, когда они «немножко задержатся» и приезжали к полуночи. Мне это было в радость. Правда в радость. Я вставала утром, а в доме детский голос – и день не пустой.
– Нет, – сказала я в трубку. – Сегодня не могу.
Тишина. Такая, что я услышала, как у них там бубнит телевизор и льётся из крана вода.
– В смысле не можешь? – переспросил Максим. – Ты же всегда можешь. У тебя какие такие планы-то?
Вот это «ты же всегда можешь» и добило. Не «прости, мам, а у тебя что-то случилось». Не «ой, а какое сегодня число, погоди-ка». А «ты же всегда можешь» – ровно так говорят про кран, который откроется, если повернуть, и про лампочку, которая загорится, если щёлкнуть.
– Планы у меня, – сказала я. – На сегодня свои планы. Сами придумайте, с кем его оставить, а я сегодня не сижу.
И положила трубку.
Руки не дрожали. Я думала, будут дрожать, а они не дрожали. Я села за стол, отрезала себе большой кусок «Наполеона» и съела его весь, до последней крошки, запивая чаем из своей чашки. Второй прибор так и стоял чистый, вилка рядом с пустой тарелкой. Максим не перезвонил. Ни через час, ни к вечеру. Люба, соседка, зашла в девять, увидела накрытый на двоих стол и всё поняла без слов. Мы с ней ели торт вдвоём.
В понедельник они приехали вдвоём. С тортом из магазина, круглым, в коробке с прозрачным окошком, и с Мироном на руках у Ани. Я открыла дверь – внук сразу ко мне, обнял за ногу, я подхватила его, четыре года, а тяжёленький уже, крепкий.
– Мам, ну ты чего, – сказал Максим прямо с порога, разуваясь. – Обиделась, да? Ну прости, закрутились совсем. С днём рождения тебя, вот, торт взяли, шоколадный, ты любишь.
Аня протянула коробку. Улыбнулась той улыбкой, какой улыбаются, когда хотят, чтоб неприятный разговор поскорее закончился.
– Галина Тимофеевна, поздравляем. Максим только в субботу вечером вспомнил, представляете, я его отругала.
Только вечером. То есть весь мой день они прожили, не вспомнив ни разу. Съездили на свой юбилей, вернулись, легли – и уже там, в постели, он хлопнул себя по лбу.
Я взяла торт, поставила на стол.
– Спасибо, – сказала я. – Проходите, чаю налью.
Сели на кухне. Мирон залез ко мне на колени, я гладила его по мягким волосам и слушала, как Аня рассказывает про субботний юбилей – важный человек этот начальник, Максиму по работе полезно такие знакомства, машину, может, помогут выгоднее взять.
– А без Мирона вы бы и не пошли, – говорю я между делом. – Куда ж вы его в итоге дели-то?
– Так к моей маме отвезли, – сказала Аня и осёклась на полуслове.
Вот оно как. Значит, есть куда. Значит, когда одна бабушка сказала «нет», тут же нашлась вторая, и мир не рухнул, и юбилей не сорвался. А меня попросили первой – потому что я ближе, я одна, и я всегда могу.
Мы попили чаю, поговорили про садик, про то, что Мирон стал хуже есть. И тут Аня посмотрела на часы и говорит:
– Галина Тимофеевна, а мы вот ещё что хотели. Раз уж приехали. Нам тут по делам надо, буквально на пару часиков, квартиру одну посмотреть, мы присматриваем побольше. Мирон с вами побудет? А к обеду заберём, честно.
Максим уже поднимался, доставал из кармана ключи от машины, звенел ими. У них всё было решено ещё до того, как они позвонили в мою дверь. И торт был не торт. Торт был пропуск.
– На пару часов, – повторила я.
– Ну да. Максимум к двум вернёмся.
Я посмотрела на внука. Он уже сполз с колен и строил на полу из моих кастрюльных крышек башню, сосредоточенно, язык высунул, и ни на кого не смотрел.
– Хорошо, – сказала я. Потому что он-то ни при чём.
Они уехали. «Пара часов» кончились в три. В полчетвёртого я позвонила – Максим сказал бодро: «Мам, ещё чуть-чуть, тут интересный вариант нарисовался, риелтор задерживается».
В пять Мирон захныкал, я его покормила. В семь он захотел спать, и я уложила его у себя, под старое ватное одеяло. В девять они наконец объявились – весёлые, оба пахнущие кофе и корицей, обошли, как выяснилось, не одну квартиру, а три, и ещё в кафе после посидели, отметили удачный день.
И тогда я сделала то, чего сама от себя не ждала.
Я разбудила Мирона. Тихонько, ласково, надела на сонного красные сапожки, курточку, взяла его тёплого на руки и понесла вниз, к их машине.
– Мам, ты куда? – Максим бежал за мной по лестнице. – Мы же приехали уже, он же спит, куда ты его тащишь?
– Домой везу, – сказала я. – К вам. Вы дома теперь, вот и забирайте своего сына.
– Да что ты как маленькая, ей-богу! Обиделась опять из-за субботы?
Я донесла внука до машины, сама открыла заднюю дверь, сама пристегнула его в детское кресло, поправила ремешок. Аня выскочила следом, стала суетиться, натягивать ему шапку.
– Галина Тимофеевна, ну зачем вы, он же уснул уже, пусть бы у вас переночевал, как всегда.
– Как всегда – это и есть беда, – сказала я. – Он у меня и так через день. Пусть побудет у себя дома, со своими родителями.
Захлопнула дверцу. Максим стоял на тротуаре, смотрел на меня, и я видела по его лицу – он не понимает. Правда, искренне не понимает. Для него я всю жизнь возила, сидела, подхватывала, всегда могла – и вдруг привычный тихий чайник закипел и плюнул кипятком.
– Ты чего, обиделась, что ли? – спросил он ещё раз, уже совсем тихо.
– Спокойной ночи, сынок, – сказала я и пошла в подъезд, не оборачиваясь.
Три дня я их не слышала. Ни звонка, ни сообщения. А в четверг Аня позвонила сама. Голос был деловой, ровный, гладкий – так она разговаривает по работе, я слышала однажды через дверь.
– Галина Тимофеевна, я вас нормально-то и не поздравила, простите за то воскресенье. И заодно новость хорошая: я выхожу в офис. С октября. Три года на удалёнке просидела дома, надоело до смерти, да и платят в офисе ощутимо больше.
– Поздравляю, – сказала я. И правда за неё порадовалась. Толковая она, молодая, чего дома киснуть над ноутбуком.
– Спасибо. Только вот у нас с Мироном теперь неувязочка выходит. Садик у него до обеда, а мне до шести сидеть. И субботы у меня первое время рабочие будут, пока новенькая, надо себя показать, вы же понимаете. Так что мы на вас очень рассчитываем. По субботам вы Мирона к себе забираете, ну и в будни если что подхватить из сада.
Так буднично она это сказала. «Мы на вас рассчитываем» – ровно тем голосом, каким объявляют расписание электричек. Не «мам, выручите?», не «а вам не тяжело будет, вы подумайте». Рассчитываем. Как на служебную машину, которая закреплена.
– Аня, – сказала я. – А меня спросить сначала не надо было?
– Так а чего тут спрашивать-то, – она даже засмеялась, легко так. – Вы же бабушка. Кому, как не родной бабушке. Максим, ну подтверди!
Трубку перехватил сын:
– Мам, ну реально, ты сама подумай. Ты дома целыми днями, тебе не в тягость, ты внука любишь. А нам няню нанимать – это же деньги на ветер, и чужой человек в доме. Свои же люди, чего усложнять.
– Приезжайте в субботу, – сказала я. – Поговорим спокойно. Только Мирона в этот раз не берите.
– Это ещё почему?
– Приезжайте.
Они приехали в пятницу вечером, без внука, оставили его у Аниной мамы. Сели на кухне, я поставила чайник. Максим, по обыкновению, тут же уткнулся в телефон – привычка у него такая, чуть пауза, сразу в экран. И вот пока Аня мне что-то рассказывала про свой будущий отдел, я невольно глянула сыну через плечо, в его телефон.
У него был открыт какой-то их общий календарь. Они там семейные дела записывают, оба. Цветные квадратики, расчерченные недели, октябрь, ноябрь.
И почти в каждой субботней клетке стояла аккуратная буква «Б».
Каждая суббота – «Б». Весь октябрь. Весь ноябрь, до самого конца. Я даже наклонилась ближе, чтобы не ошибиться, чтобы прочесть точно. «Б» – это бабушка. Это я. Меня уже вписали. На два месяца вперёд, ровными цветными квадратиками, между строчкой «Аня офис» и строчкой «Максим смена». Ровно так, как размечают отпуск. Или платежи по кредиту на год вперёд.
– Максим, – сказала я тихо. – А что это у тебя за буквы такие в субботах стоят?
Он глянул на экран, будто спохватился, и сунул телефон в карман, как школьник прячет шпаргалку.
– А, это так, планировщик наш. Мы просто заранее разметили, чтоб потом не путаться, кто когда.
– Разметили, – повторила я за ним тихо. – Меня разметили. На два месяца вперёд. А спросить меня – это уже потом, задним числом, когда всё нарисовано и раскрашено.
– Мам, ну не начинай, а, – поморщился он.
– Я не начинаю, сынок. Я как раз заканчиваю.
Я встала, подошла к комоду и выдвинула верхний ящик. Там у меня лежала бумажка, которую я взяла два дня назад, ещё сама толком не зная зачем. Путёвка. Горящая, в санаторий под Кисловодском – соседка Люба брала на двоих, а её сестра в последний момент слегла с давлением, и Люба предложила мне вторую путёвку за полцены, лишь бы не пропала. Отправление в ту самую субботу.
Я тогда покрутила бумажку в руках, подумала «куда мне» и убрала в ящик. А теперь достала и положила её на стол, между чашками.
– В субботу я уезжаю, – сказала я. – На две недели. Вот, путёвку взяла. В санаторий.
Аня посмотрела на бумажку, потом подняла глаза на меня.
– Как это уезжаете? А Мирон? Как же мы?
– А Мирон – это ваш сын, – сказала я. – Не мой.
– Вы что, серьёзно? – Аня даже привстала со стула. – Именно в эту субботу? Когда я первый раз в офис выхожу? Вы что, назло, да? Специально подгадали?
– Не назло, – ответила я. – Путёвка горящая, другой такой не будет, за полцены не каждый день предлагают. А суббота эта – она моя. Не «Б», а моя.
– Галина Тимофеевна, но так же нельзя, вы поймите! У нас всё расписано, всё завязано, мы на вас…
– Рассчитывали, – закончила я за неё. – Я это слово уже слышала сегодня. И вчера.
Максим сидел, тёр ладонью лоб, как он делает, когда не знает, что сказать. Потом поднял на меня глаза, и голос его стал почти жалобным:
– Мам, ну ты и нас пойми тоже. Мы же тебе не чужие люди с улицы. Мирон – он же родной, твой единственный внук. А ты с нами как с посторонними – по расписанию, по графику, по записи. Так между своими не делают.
И вот тут я сказала то, что копилось во мне не два дня и не три. А, наверное, все четыре года.
– По графику – это не я придумала, сынок. Это вы придумали. Это вы меня в квадратики вписали, буквой «Б», на два месяца, и меня не спросили. А я вам теперь скажу, как оно будет дальше. Мирона я люблю больше собственной жизни, вы это знаете. И помогать вам буду, слышите, буду. Но – когда я могу, а не когда вам расписание диктует. Вторник и четверг – мои дни для внука. В эти дни привозите – гуляю, кормлю, купаю, оставляю ночевать, если надо. А субботы – нет. Суббота теперь моя, для себя. И праздники мои – тоже мои. В свой день рождения я больше никого никуда не повезу и ни с кем не останусь. Хоть трава не расти.
– Это что, ультиматум такой? – прищурилась Аня.
– Это условие, – сказала я. – Хотите так – так и будет, и я всегда рада. Не хотите – нанимайте няню. Ты же сама говоришь, Аня, деньги теперь будут, платят больше.
Максим молчал, смотрел в стол. А я взяла свою связку ключей, ту, что всегда лежит у меня в прихожей на полочке, нашла на ней ключ от их квартиры. Они мне дали его четыре года назад, когда Мирон только родился, чтобы я забегала – цветы полить, форточку закрыть, посылку принять, пока они в отъезде. Я стала снимать его с кольца. Пальцы слушались плохо, колечко тугое, ноготь соскакивал, но я сняла.
Положила ключ в чайное блюдце и придвинула через стол к сыну.
– Забирай. Забегать к вам по первому звонку, среди ночи, в выходной, я больше не буду. Захочу прийти в гости – позвоню заранее, как все нормальные люди звонят.
– Мам, да зачем ты ключ-то отдаёшь, – он не брал блюдце. – При чём тут ключ вообще.
– А потому, что этот ключ – он не про любовь, сынок, – сказала я. – Он про то, что я всегда под рукой. Всегда дома, всегда свободна, всегда можно. А я больше не хочу быть «под рукой». Я хочу быть бабушкой. Это, оказывается, разные вещи.
Аня резко встала, схватила со спинки стула свою сумку.
– Пойдём, Максим. Всё ясно. Свекровь у нас теперь по вторникам и четвергам, по записи, как к врачу. А санаторий, значит, важнее родного внука.
– Санаторий не важнее внука, – сказала я ей спокойно, не повышая голоса. – Внук важнее вашего расписания. Но вы этой разницы пока не видите, Аня. Оттого и обижаетесь.
Они ушли. Ключ так и остался лежать в блюдце – Максим его не взял, забыл в дверях или нарочно оставил, не знаю.
Я закрыла за ними дверь, вернулась на кухню и опустилась на стул. Стало тихо-тихо, только холодильник гудел в углу да капало из крана. Я взяла блюдце с ключом, покрутила его в пальцах.
Шесть лет я живу одна, и все эти шесть лет я боялась только одного – что однажды откажу, обижу, и меня перестанут пускать к внуку, отрежут. И вот я отказала. Впрямую, вслух, в лицо. А небо не упало. Впервые за долгое-долгое время вся суббота была моя – целая, ничья больше, и никакой буквы «Б».
Прошёл месяц. Я вернулась из санатория загорелая, отдохнувшая, впервые за годы выспавшаяся так крепко, что и будильник по утрам не понадобился ни разу.
Мирона теперь привозят по вторникам и четвергам. Красные сапожки всё так же стоят у меня в прихожей, только надеваю я их уже не через день, а два раза в неделю. По субботам у них няня – Аня нашла через агентство, студентка, молоденькая. Максим сообщил мне об этом сухо, между делом, будто отчитался по телефону: «Няню взяли, ты не переживай там». А я и не переживала.
Аня со мной теперь здоровается, но коротко, сквозь зубы.
А Мирон вчера, надевая свои сапожки в прихожей, вдруг поднял на меня глаза и спросил: «Баба, а почему ты теперь не каждый день?» Я присела перед ним на корточки, застегнула ремешок на сапожке и сказала: «Потому что по вторникам и четвергам, мой хороший, я вся-вся-вся твоя, с головы до пят. А в остальные дни я немножко своя». Он подумал, кивнул серьёзно, будто и вправду понял. Может, и понял, кто их знает, детей.
Внук-то во всей этой истории ни при чём, вот что мне спать не даёт.
А сегодня опять суббота. Я замесила с утра тесто, раскатала шесть тонких коржей и поставила печься «Наполеон» – на два прибора. Люба придёт, соседка. Себе и ей. А телефон я унесла в дальнюю комнату и положила экраном вниз, чтоб не оглядываться на него весь вечер.
«Чёрный» риэлтор (мистика, фэнтези) часть 5