Анна Егоровна зашла в цех. Станки гудели ровно, и этот звук успокаивал ее, он говорил о том, что все благополучно. Смена подходила к концу, и она уже прикидывала, в какой магазин зайти по дороге домой, какие продукты купить.
— Анна Егоровна, вас у проходной ждут, — крикнул молодой мастер, проезжая мимо на электрокаре.
Она удивилась. В рабочее время никто никогда её не тревожил. Переодевшись, она направилась к выходу. У турникета её ждал Анатолий — в дорогом пальто, с новой кожаной сумкой через плечо. Сын улыбался, но улыбка была напряжённой.
— Мама, привет! — он чмокнул её в щёку. — Я решил заехать, поговорить. Важно.
— Что-то с Катенькой? — встревожилась Анна Егоровна. Внучке только год и два месяца, и каждое внезапное появление сына вызывало у неё сердцебиение.
— Нет, с Катей всё хорошо, — он взял её под руку. — Пойдём в кафе через дорогу, я угощаю.
Они сидели в полупустом зале, пили кофе, и Анатолий мял бумажную салфетку, подбирая слова. Анна Егоровна терпеливо ждала — она знала своего сына. Если он тянет, значит, разговор будет тяжёлым.
— Маргарите предложили повышение, — наконец выдохнул он. — Руководитель отдела развития. Оклад плюс бонусы — в полтора раза больше, чем сейчас.
— Это же замечательно, — искренне обрадовалась Анна Егоровна. — Она умница, я всегда это говорила.
— Да, — Анатолий помялся. — Но там полная занятость, с девяти до шести. И выходить надо сейчас. А Катя… ну, ты понимаешь. В садик государственный нас не возьмут, частный —дорого. Няня — ещё дороже.
— Толя, — сказала она тихо, — ты о чём?
— Мам, мы хотели тебя попросить, — он не смотрел в глаза. — Посиди с Катей. Ну, пока ей три года не исполнится. Год и десять месяцев. Мы же не чужие люди, ты её любишь…
— Люблю, — кивнула Анна Егоровна. — И ты знаешь, я всегда помогала. И когда вы в кино ходили, и когда на пикники. И ночевала у меня Катенька, я радовалась. Но ты просишь меня уйти с работы.
— Мама, ну это же временно! Полтора-два года! — горячо заговорил Анатолий. — Мы тебя так просим, мы же семья!
Анна Егоровна аккуратно поставила чашку на блюдце и посмотрела на сына спокойным, усталым взглядом.
— Толя, я задам тебе два вопроса. Первый: если я уволюсь, на что я буду жить? Моя зарплата — семьдесят четыре тысячи. Я плачу за квартиру, покупаю продукты, одежду, лекарства. Твоего отца уже десять лет нет. Я — одна.
Анатолий смешался, но кивнул.
— Я тебя понимаю. Мы с Ритой это обсуждали, — сказал он неловко, вытаскивая из портфеля сложенный лист. — Мы… мы можем оплачивать твои квитанции ЖКХ. И ещё давать тебе десять тысяч в месяц на карманные расходы.
— Десять? — Анна Егоровна почувствовала, как у неё начинает звенеть в ушах. Что я смогу купить на десять тысяч? Лекарства на месяц — пять, если без серьёзных. Продукты — хотя бы двенадцать. И это без одежды, без обуви, без непредвиденных расходов.
— Мама, ну…
— Второй вопрос, — перебила она, голос стал твёрже. — Через два года мне будет шестьдесят. Куда я устроюсь на работу в шестьдесят лет? Кому я буду нужна с моим советским образованием, когда везде ищут молодых? Я проработала технологом тридцать пять лет. Я уйду сейчас — и всё, я никогда больше не найду такого места. На мою же фабрику меня возьмут разве что полы мыть. А у меня в планах и после выхода на пенсию продолжать работать, пока силы и здоровье позволяют.
Анатолий побледнел. Он нервно теребил край салфетки.
— Значит, ты отказываешься помогать нам?
— Я не отказываюсь помогать, — голос Анны Егоровны дрогнул. — Я отказываюсь разрушать свою жизнь. Ты меня просишь поставить на паузу всё, что у меня есть. Я не молодая, Толя. У меня нет запаса прочности, как у вас. Если я сейчас выпаду из жизни — я не вернусь в неё.
— Сколько ты хочешь? — спросил он глухо.
Анна Егоровна помолчала.
— Тридцать. Тридцать тысяч в месяц, кроме коммуналки. Тогда я смогу хоть как-то существовать.
Анатолий хмыкнул с какой-то горькой иронией.
— Тридцать? Мама, но это очень много. Рита сказала… — он запнулся.
— Что сказала?
— Сказала, что бабушки вообще должны сидеть с внуками бесплатно. Что это их святая обязанность.
Анна Егоровна посмотрела на него с недоумением, а потом улыбнулась — той улыбкой, которая бывает, когда человек понимает, что все иллюзии рухнули окончательно.
— Святая обязанность? — переспросила она медленно. — Толя, ты знаешь, сколько я вложила в твоё воспитание? Ты знаешь, что я отказалась от повышения, когда тебе было пять, потому что меня бы перевели в другой город? Ты знаешь, что я работала на две ставки, чтобы оплатить твою учебу? Я тогда жила для тебя. А сейчас я хочу хотя бы немного пожить для себя.
— Мама, Рита не это имела в виду…
—Именно это, — отрезала Анна Егоровна. — Ты сейчас мне пересказал её слова. Скажи мне, какой у вас будет доход, если она выйдет на работу?
Анатолий опустил глаза.
— Около двухсот сорока тысяч. В месяц.
— Двести сорок, — повторила Анна Егоровна. — И вы не можете выделить тридцать на мою жизнь? Притом, что я готова сидеть с вашим ребёнком пять дней в неделю по десять часов в день? Ты понимаешь, что это меньше тринадцати процентов вашего дохода?
— Мама, ну не считай так, мы же семья…
— Вот именно, — она поправила платок на плечах. — Семья. Я думала, что семья — это когда заботятся друг о друге. А не когда меня используют как бесплатный ресурс.
Анатолий поднялся, лицо его было красным, и в глазах стояло обиженное недоумение.
— Хорошо, мама. Мы найдём другой выход. Просто запомни — ты сама выбираешь, что тебе важнее — деньги или внучка.
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что звякнули чашки на соседнем столике.
Анна Егоровна стояла посреди кафе, глядя на остывший кофе, который она так и не допила. Официантка принесла счёт, и женщина заплатила — сын забыл про обещание угостить.
В тот же вечер ей позвонила старшая сестра, которая жила в соседнем городе.
— Анна, что там у вас произошло? Рита всем рассказывает, что ты отказалась помогать! Что требуешь деньги… Они же работают…
— Они хотят, чтобы я работала на них бесплатно, — тихо ответила Анна Егоровна.
— Так это же родная внучка! Ты что, чужой человек? Мы все с внуками сидели! Я своих двоих вынянчила, и ничего…
— Ты получала пенсию, Лена, а у меня работа. И если я уволюсь, мне не на что будет жить.
— Придумаешь тоже! Прожила бы как-нибудь! Не бедствуешь ведь… И накопления какие-то, наверное, есть.
Анна Егоровна положила трубку. Потом звонили ещё — двоюродная сестра, родители Маргариты. Слова были разные, но смысл один: бабушка обязана. Как можно отказать в помощи! Ах, какая же ты, Анна, чёрствая.
Она не стала объясняться и отвечать. А вечером подошла к полке, на которой стояла фотография Анатолия — маленького, в белой рубашке с галстуком-бабочкой на выпускном в детском саду.
— Ты вырос, сынок, — прошептала она в пустоту. — Вырос и не помнишь, чего мне это стоило.
Через две недели она узнала, что невестка всё-таки вышла на работу. Няню нашли по объявлению — молодую девушку из пригорода.
Ни Анатолий, ни Маргарита больше ей не звонили.
Катеньку Анна Егоровна видела мельком — один раз во дворе, когда та сидела в коляске, которую везла няня.
На заводе начальник цеха, узнав, что она отказалась от увольнения, сказал:
— Правильно, Анна Егоровна. Рано тебе еще на пенсию и в няньки. Пятьдесят восемь лет – не конец жизни. Берегите себя.
Она берегла. Платила за квартиру. Покупала лекарства — всё те же, от сердца и давления.
И только иногда, когда за окном стихал ветер и наступала та особенная, вязкая тишина московской ночи, Анна Егоровна думала о том, правильно ли она поступила. И о том, как в одно мгновение превратилась из любимой мамы и бабушки в человека, который не угодил, который посмел иметь свои потребности.
А наутро она снова шла в цех. Смена начиналась ровно в восемь. И станки слушались её, как слушаются только старых, верных друзей.
Белоснежка